ПЕРИПЕТИЯ «К НЕСЧАСТЬЮ»

«Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. „Нет, лучше и не глядеть“, – подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. „А ведь шинель-то моя!“ – сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать „караул“, как другой приставил ему к самому рту кулак, величиною с чиновничью голову, промолвив: „А вот только крикни!“ Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал».

ШЛЕЙФ РОЛИ

Перипетия «к несчастью» только началась. Заметьте, шинели уже нет. Но оставшиеся персонажи все свои действия подчиняют ей. Эмо-
циональное напряжение растет в связи с ней. Ее роль продолжается в действиях других персонажей. Этот структурный элемент называется «шлейф роли».
Башмачкин борется за спасение исчезнувшей подруги. Но несчастья одно за другим наваливаются на него. Он катится в пропасть и уже почти на дне ее обращается с просьбой отыскать шинель к «значительному лицу».
«Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц „того“, что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.a€?…a€?
«Знаете ли вы, кому это говорите? Понимаете ли вы, кто стоит перед вами? Понимаете ли вы это, понимаете ли это? Я вас спрашиваю». Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения».
«Шлейф» – это след роли в фильме. Естественно, он усиливает впе
чатление от роли. Кроме того, шлейф роли чрезвычайно полезен как сильная эмоциональная мотивация действий других персонажей.
«Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уж для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: „А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог“.

«ЛЕГЕНДА РОЛИ». ПЕРИПЕТИЯ «К СЧАСТЬЮ»

Героиня исчезла, герой умер. Кажется, что все возможности роли исчерпаны. Для кого угодно, но не для гения. После смерти героя может наступить момент, когда он становится легендой. А его дух возбуждает и тревожит живых. Это главное, что может оставить после себя человек.
И этот структурный элемент может существенно усилить общее впечатление от роли и фильма в целом. Он называется «легенда роли».
«По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы, – словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной».
Легенда роли взметает финальную перипетию к кульминации и катарсису. В ней дух Башмачкина от полного несчастья возносится к счастью отмщения. Был робкий чиновник – стал ужасный грабитель. Был безответный страдалец – стал защитник всех ограбленных. Был труп – стал вечный мститель в легенде. Горькое счастье, но какое еще может быть у ожившего мертвеца? В легенде завершаются все драматические линии повести.
Не замечая снежной бури, укутанный в роскошную шинель, «значительное лицо» едет в прекрасном настроении на свидание к любовнице. Но…
«Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста в старом, поношенном вицмундире и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: „А! так вот ты наконец! Наконец я тебя того, поймал за воротник! Твоей-то шинели мне и нужно! Не похлопотал об моей, да еще и распек, – отдавай же теперь свою!“
«Легенда роли» – это мощный фактор драмы. Ничто не влияет на людей так эмоционально, как легенды, живущие после смерти героев. Вспомните Христа. Его воскресение – одна из самых прекрасных драматических легенд, и она завершает Его земное пребывание по законам драматической структуры. Нищий проповедник с кучкой последователей умер в муках вместе с ворами. Но Дух Его вознесся и вечно будет жить в душах миллиардов. Евангелия писали гении, и они заботились об эмоциональном контакте с людьми.
Подытожим структуру роли «детали-персонажа» в «Шинели». Извините за эту бухгалтерию, она полезна.
1. Появлению детали предшествует полная безнадежность в драматической ситуации главного героя.
2. Шинель появляется как недостижимая мечта. Но эта мечта преображает героя. Он получает импульс бороться и преодолевает барьеры, борясь за воплощение мечты.
3. Перед появлением шинели мы узнаем ее биографию, получаем чувственное представление о ней. Наше знакомство с деталью исчерпывающе полно.
4. Эффект от шинели усилен церемонией ее появления.
5. Появившись, шинель сразу же вступает в конфликт с антагонистом и полностью преображает жизнь героя. С'помощью шинели герой возносится к полному счастью. Он получает гораздо больше того, чем ожидал. Перипетия счастья движется вверх.
6. Это счастье могло бы быть вечным. Но «вдруг» герой теряет шинель – драматическая перипетия тащит его вниз, к несчастью.
7. Лишенный шинели, он продолжает катиться в бездну несчастий. Шинели уже нет, но «шлейф роли» заставляет героя преодолевать барьеры, пытаясь вернуть деталь. Но эти попытки безуспешны. Герою угрожает смерть. Он умирает.
8. После смерти Акакий Акакиевич возрождается в «легенде роли». Он одухотворен шинелью и мстит врагам, но уже как идеальный персонаж легенды.
Задумайтесь. Эта структура самая полная и эффективная структура не только для детали, но и для роли живого персонажа. В ней действуют все структурные элементы, которые важны для роли героя. Это универсальная структура. Я убежден, что Гоголь действовал интуитивно. Но интуиция гения и есть то, что мы должны внимательно изучать. В ка-
кой-то мере мозг гения можно уподобить суперкомпьютеру, который мгновенно перебирает тысячи вариантов и останавливается на самом продуктивном решении. Нетрудно понять, почему Гоголь избрал именно такую структуру. Она дает максимальную возможность нашего эмоционального подключения. Гоголь не только сочинил эту «деталь-характер» как драматург. Но он, как гениальный режиссер, разработал полный эмоциональный контакт с аудиторией. Он одушевил шинель и сыграл ее роль. А так как шинель сама пассивна, ее роль заключается в том, чтобы активизировать действия других персонажей, быть источником конфликтов. Такая роль называется «осевой». Она как бы определяет ось, на которую нанизываются конфликты.
Деталь-персонаж обычно играет «осевую роль» в развитии конфликта. Точнее было бы сказать, что лучшая возможность для роли детали-персонажа – это осевая роль. Именно так выглядит роль куклы в фильме Луиса Берланги. Она с видимым равнодушием принимает все радости и горести, вокруг нее кипят страсти, а она «как кукла».
Если мы теперь оглядим всю роль детали-персонажа целиком, станет ясно, что в ее развитии есть четкая сверхзадача – как сделать Башмачкина счастливым. И к этой сверхзадаче ведет ясное сквозное действие – любовь шинели к Башмачкину. Жизнь детали можно ощутить только через игру живых персонажей. Деталь оживает в оценках других людей.
Возможно, вы скажете, что деталь-персонаж – это продукт необычной фантазии. В реальной жизни не часто встретишь истории, подобные «Кукле» или «Шинели». Тогда послушайте историю из жизни. Мне рассказал ее родственник, врач. В центре этой истории находится деталь-персонаж.
Довольно давно, еще в конце пятидесятых годов, этот доктор, совсем молодой врач, подрабатывал ночными дежурствами в медпункте на станкостроительном заводе «Динамо». Работа спокойная, как правило, можно спать. Так он и сделал той самой ночью. Снял ботинки, прикрылся халатом и заснул на кушетке. Как вдруг его будит дежурная молоденькая медсестра, вся красная от волнения:
– Герман Ефимович, идемте быстрее. Такое случилось…
– Что такое?
– Ой, я не могу этого рассказать. Вы должны сами увидеть… Она быстро ведет доктора по коридорам ночного цеха. Доводит до комнатки сторожа и тычет пальцем: дальше идите сами. А из каморки доносится вой в два голоса. Один вой женский, другой – мужской.
Заходит доктор и видит: в одном углу воет от страха растрепанная женщина. А в другом на лежанке лежит и воет мужик без штанов.
Вгляделся доктор, и то, что он увидел, трудно описать. В общих красках, специфическая мужская часть тела мужика раздулась, по размерам похожа на маленькую тыкву. Ни на каких занятиях по анатомии он такого не видел.
– Что с ним? – спрашивает доктор. Женщина рыдает:
– У… него… гайка.
– Что?
– Гайка.
– Где?
– Там, – тычет женщина в направлении красной тыквы. Ночная уборщица и сторож были как бы в любовных отношениях. Но то, чего хватило сторожу, было мало его подруге. Она решила его дополнительно возбудить. Поставила на стол бутылку водки, полагая, что, когда он выпьет, новый порыв желания охватит его и он подарит ей еще немного счастья. Но сторож выпил и заснул. И тогда уборщица решила возбудить его желание механическим путем. Натянула на его вяло висящий орган стальную гайку, предполагая, что прилив крови поднимет и укрепит вялую плоть. Так оно и случилось.
Пока доктор выслушивал этот рассказ, вой и стоны мужика усилились. Доктор с трудом раздвинул набухшую кожу и увидел в глубине металлический ободок гайки. Снять ее было абсолютно невозможно. Мужику грозила довольно скорая мучительная смерть от болевого шока.
Обратите внимание, что в этой жизненной истории главная деталь сюжета ведет себя совершенно как персонаж. Она появляется, когда героиня нуждается в ней для того, чтобы ощутить полноту счастья. И кажется, что с ее помощью героиня получит то, что хочет. То есть деталь ведет себя как друг героини. Но неожиданно и в соответствии с
правилами развития драмы надежда на счастье оборачивается несчастьем. И вместо помощи гайка мучает любимого и угрожает любимому смертью. Кажется, что это хорошо сконструированная сцена. А ведь это жизнь.
Доктор звонит ночному диспетчеру:
– Вызовите в цех директора.
– Это невозможно, – говорит диспетчер.
Вы теперь не можете представить, чем был в старые времена директор большого военного завода. Бог. Нормальный бог. Он распоряжался жизнью и смертью 5-6 тысяч человек. Давал им квартиры, освобождал от армии, мог кого угодно принять или уволить, прославить или посадить в тюрьму.
– Это абсолютно невозможно, – говорит диспетчер.
– Через пятнадцать минут погибнет человек в цеху, и вы будете виноваты. Послушайте его голос. – И доктор подносит трубку к воющему мужику.
Вой подействовал. Доктор получил телефон директора и звонит ему, в трубке слышит сонное рычание:
– А-а? – Видимо, телефон стоит прямо у подушки.
– Товарищ директор. У вас на заводе умирает рабочий. Что делать?
– А пошел ты! – рычит в трубку директор и кладет трубку. И по тону доктор понимает, что директор хорошо выпил накануне. Но сторож стонет, баба воет, и доктор снова набирает номер. Как только директор снял трубку, он быстро говорит:
– Товарищ директор, у вашего рабочего на зую надета гайка! Послушайте. – И протягивает трубку к воющему сторожу. – Слышали?
– Еду! – коротко говорит директор, и буквально через пять-шесть минут огромный черный «ЗИЛ» останавливается у цеха.
Доктор докладывает, директор долго молчит, потом говорит:
– Тут нужен не врач, а Иван Иваныч. Пошлите мою машину за Иван Иванычем.
Раньше рабочий класс селился прямо вокруг заводов, в заводских домах. Все было под боком: дом, детсад, пивной ларек, школа, техникум, магазин. Многие всю жизнь прожили в Москве, как в маленькой деревне. Минут через пять привозят Иван Иваныча. Такой маленький, худенький, с усами, очки в круглой металлической оправе.
Директор говорит:
– Иван Иваныч, тут надо спасти человеку не жизнь, а больше, чем жизнь. Вся надежда на тебя.
А сторож уже почти без сознания. Глаза закатил и стонет.
Иван Иваныч говорит:
– Покажите гайку.
Доктор осторожно пытается раздвинуть набухшие края отека. Гайка еле видна. Поблескивает.
Иван Иваныч вглядывается и кивает: можно отпустить.
– Понятно. Хромоникелевая сталь. Ее ничем не разрубить… Разве что попробовать расколоть под прессом.
– Попробуй, дорогой, – говорит директор. – Попробуй. Иван Иваныч думает и чертит мелом положение рабочего на большой стальной станине огромного, в два-три этажа, двадцатитонного пресса.
– Вам надо оттянуть края отека, а я ударю по гайке. Если с одного удара получится – спасем. Если с первого раза не выйдет – отрезайте ему все к чертовой матери. Другого выхода нет.
Доктор говорит:
– Нет, если у вас не выйдет, считайте – он покойник. До больницы не довезем.
И вот воющего сторожа кладут на большую стальную станину, на которой прессуют детали размером с башню танка. Над ним нависает огромная стальная масса пресса. Иван Иваныч берет в руку регулятор, включает пресс. И пресс начинает маленькими толчками опускаться на тело: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.
Вот стальная махина уже нависла почти вплотную. Доктор оттягивает щипцами отечную часть тела. Пресс может ударить гайку только са-
мым краем, уголком. И Иван Иваныч долго прилаживается к движениям пресса, почти миллиметровым. И вдруг пресс резко поднимается и бьет по гайке.
– Дзынь! – раздается резкий звонкий щелчок.
– Треснула, – вздыхает Иван Иваныч и поднимает пресс.
Теперь концы треснувшей гайки растягивают щипцами и снимают. Доктор накладывает повязку. Несчастный будет жить.
Теперь заметьте, как в кульминации напряглось тревожное ожидание. Как возникли эффектные элементы зрелища, характерные для финальных эпизодов. А в центре всего маленькая деталь – гайка, которая превратилась в осевой персонаж истории. Второй по значению персонаж.
Напомню. Главный персонаж – это тот, чью историю мы рассказываем. Как правило, он стоит между жизнью и смертью, счастьем и горем. Осевой персонаж – это тот, кто обостряет все его конфликты и толкает его в путешествие.
Но вы скажете, что это довольно грубый пример. Агрессивная деталь – это инструмент низких жанров. Ее удел – хорор, триллер, фильмы секса, действий и насилия.
Действительно, хорор любит использовать детали-персонажи. Достаточно вспомнить фильм Джона Карпентера «Кристина» – история влюбчивой, но патологически ревнивой автомашины-убийцы. Или «Ту-
ман» – прекрасная фантазия, где деталь климата – туман – превращается в магических убийц.
Но что вы скажете, если я напомню вам об одной самой агрессивной детали из самой поэтической сказки? Куда до нее бедной гайке! Эта деталь пробила глаз и застряла в сердце маленького мальчика. Мальчик заледенел, но остался жив. Вспомнили? «Снежная королева», а деталь – зеркало троллей, которое разбилось на тысячу осколков и разлетелось по миру. Эти осколки летают, пробивают людям глаза и сердце, плодят уродов и злодеев.
Андерсен был первым, кто поэтично выразил эмоциональную силу детали и через детали сказал что-то очень важное. Сколько их у него – стойкий оловянный солдатик, огниво в руках веселого солдата, елка с грустной историей жизни. Полистайте его сказки, в них кладезь историй, которые ждут экрана. Но Андерсен не был драматургом. Он был поэтом.
Рассмотрим, быть может, самое поэтичное драматическое произведение мирового кинематографа, получасовой шедевр, который на Каннском кинофестивале победил все полнометражные ленты и завоевал главный приз. «Красный шар» Жана Ламорисса – шедевр фантазии, который не стареет.
Одинокий мальчик несчастен. Он так нуждается в друге. И друг появляется. Это простой красный шарик, надутый воздухом. Но о таком друге можно только мечтать: он предан, весел, заботлив. Он утешает и развлекает мальчика. Мальчик стал счастлив. И в этот миг злые дети
подстрелили друга. Красный шарик сморщился и умер. Мальчик снова одинок, он стал еще более несчастен, чем раньше. И тогда все воздушные шарики Парижа слетелись к мальчику и понесли его куда-то – в небо, к счастью.
Друзья мои, что мы видим? Эта поэтическая фантазия имеет форму жесткой конструкции драматических перипетий! От несчастья к счастью – и вдруг – падение к несчастью – и вдруг – взлет к счастью в легенде.
История, где действует деталь-персонаж, никогда, ни при каких условиях не может быть рассказана вне жесткой драматической структуры. Потому что именно структура дает детали жизнь.
Было бы странно, говоря о деталях, не вспомнить заглавную героиню фильма «Пианино» австралийского режиссера Джейн Кэмпион. Никто, думаю, не упрекнет эту женщину в излишней рациональности. Фильм кажется сотканным из настроений и визуальных прозрений. Но если вы захотите проанализировать, как выстроена роль пианино, то без труда обнаружите внутри роли ясную и жесткую конструкцию. Четкая осевая роль – друг героя.
Я думаю, ключевые детали обладают креативной энергией: деталь как бы вынимает из глубины вашей личности заботу и любовь. Все равно как увечный ребенок или собака. Хочешь не хочешь, а надо кормить, выгуливать, играть. Я уверен, что лучше заботиться о визуальной детали, чем оттачивать нюансы и подтексты диалогов. Толку для фильма будет больше.
Что такое тряпка-шинель или резинка, надутая воздухом, без структурного рассказа? Ничто. А в структуре она творит чудеса.
Шинель – спасла Башмачкина от стужи, вознесла к вершине счастья. А когда покинула его, он умер от горячки.
И мы второе столетие в этой, одной из самых трогательных в миро
вой литературе любовных историй сопереживаем Акакию Акакиевичу – герою истории. Не потому что он живой, а шинель – тряпка. А потому, что его эмоции и действия обострены осевым персонажем – шинелью. Какие вопросы задает шинель?
– Я тебе нужна? Добейся меня.
– Добился? Теперь оцени, что я могу сделать для тебя.
– Что ты будешь делать без меня? Искать, бороться до смерти?
– Ты умер? Я дам тебе волшебную силу мстить за меня. Действуй! Так же обострены эмоции и действия врача в «Кукле», глупых любовников в «Гайке» и мальчика в «Красном шаре». В этом обострении эмоций драмы смысл работы с деталью-персонажем.
Мир драмы бесконечен и неисчерпаем. Я старался касаться тех моментов, о которых не пишут другие или пишут, на мой взгляд, недостаточно внятно. Удовольствие, с которым я размышлял о профессии, подсказало мне – поставь точку. Надеюсь, до следующей встречи.
Александр Митта, кинорежиссер. Автор фильмов:
“Звонят, откроите дверь”, 1966, “Гори, гори, моя звезда”, 1970, “Сказ про то, как царь Петр арапа женил”, 1976, “Экипаж”, 1980, “Сказка странствий”, 1983, “Затерянный в Сибири” и др. Лауреат премии Венецианского фестиваля. Профессор Гамбургского университета

Приложение 1_Событие

ПРИМЕР РЕЖИССЕРСКОГО РАЗБОРА

Внутри каждого события находится жесткая ломаная линия драматической перипетии события. Это структура. Поверх нее дугой изгибается жизнь персонажей, наполненная деталями и подробностями микронаблюдений, – это ваше творчество. Жизнь внутри каждого события взрывается непредсказуемым конфликтом. Можно сказать – мы проходим через события, как ребенок проходит через таинственный лес. Вдали мерцает звезда конечной цели. Ребенок забрасывает в ее направлении камешек. И идет в загадочную темноту через событие к этому камешку. Потом еще раз бросает и еще…
Он движется по пути сквозного действия. Все события объединяет сквозное действие фильма, ему противостоит сквозное контрдействие. Они сталкиваются в конфликтах в каждом событии. Цепочка этих конфликтов и есть цепь событий.
Все ценности в драме вырастают через конфликты событий.
«Метод» Станиславского говорит. что драматический рассказ возникает только через показ события. Событие находится внутри каждой сцены. Но оно не всегда ясно с первого взгляда. Иногда его надо угадать и выстроить или вытащить из глубины сцены наружу. Это важно, так как именно событие является ядром, вокруг которого вырастают все подробности драматического исполнения.
Мы инсценируем маленький рассказ Чехова «Анюта». Он прост, в нем три актера, и поэтому на нем можно понять, как работать с «событием».
«В самом дешевом номерке меблированных комнат „Лиссабон“ из угла в угол ходил студент-медик 3-го курса, Степан Клочков, и усердно зубрил свою медицину. От неустанной, напряженной зубрячки у него пересохло во рту и выступил на лбу пот.
У окна, подернутого у краев ледяными узорами, сидела на табурете его жилица, Анюта, маленькая, худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами. Согнувши спину, она вышивала красными нитками по воротнику мужской сорочки. Работа была спешная… Коридорные часы сипло пробили два пополудни, а в номерке еще не было убрано. Скомканное одеяло, разбросанные подушки, книги, платье, большой грязный таз, наполненный мыльными помоями, в которых плавали окурки, сор на полу – все, казалось, было свалено в одну кучу, нарочно перемешано, скомкано…
– Правое легкое состоит из трех долей… – зубрил Клочков. – Границы! Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер, на боковой поверхности до 4-го ребра… назади до spina scapulae… (до кости лопатки (лат.)).
Клочков, силясь представить себе только что прочитанное, поднял глаза к потолку. Не получив ясного представления, он стал прощупывать у себя сквозь жилетку верхние ребра.
– Эти ребра похожи на рояльные клавиши, – сказал он. – Чтобы не спутаться в счете, к ним непременно нужно привык-
нуть. Придется поштудировать на скелете и на живом человеке… А ну-ка, Анюта, дай-ка я ориентируюсь!
Анюта оставила вышиванье, сняла кофточку и выпрямилась. Клочков сел против нее, нахмурился и стал считать ее ребра.
– Гм… Первое ребро не прощупывается… Оно за ключицей… Вот это будет второе ребро… Так-с… Это вот третье… Это вот четвертое… Гм… Так-с… Что ты жмешься?
– У вас пальцы холодные!
– Ну, ну… не умрешь, не вертись… Стало быть, это третье ребро, а это четвертое… Тощая ты такая на вид, а ребра едва прощупываются. Это второе… это третье… Нет, этак спутаешься и не представишь себе ясно… Придется нарисовать. Где мой уголек?
Клочков взял уголек и начертил им на груди у Анюты несколько параллельных линии, соответствующих ребрам.
– Превосходно. Все, как на ладони… Ну-с, а теперь и постучать можно. Встань-ка!
Анюта встала и подняла подбородок. Клочков занялся выстукиванием и так погрузился в это занятие, что не заметил, как губы, нос и пальцы у Анюты посинели от холода. Анюта дрожала и боялась, что медик, заметив ее дрожь, перестанет чертить углем и стучать, и потом, пожалуй, дурно сдаст экзамен.
– Теперь все ясно, – сказал Клочков, перестав стучать. – Ты сиди так и не стирай угля, а я пока подзубрю еще немножко.
И медик опять стал ходить и зубрить. Анюта, точно татуированная, с черными полосами на груди, съежившись от холода, си-
дела и думала. Она говорила вообще очень мало, всегда молчала и все думала, думала…»
Прекрасный текст, выразительные характеры, яркие детали. Но пока текст рассказа не превращен в драматическое действие, актеры могут только иллюстрировать текст автора, читая его с выражением, сопровождая жестами и движениями, описанными автором. Характеры из этого не вырастают. Не возникает и наше сопереживание. Мы уже знаем. что сопереживание возникает тогда, когда персонажи движутся от счастья к несчастью по драматической перипетии. Это верный путь для развития эмоционального контакта.
В драме рассказ возникает только как последовательность событий.
В каждой сцене надо найти одно событие, которое рассказывает об одном конфликте. За одним событием следует другое, и пока мы не вскрыли все события, актерам нечего играть.
Мы начинаем работу драматизации с того, что в каждой сцене находим драматическую перипетию, которая станет основой для события.

ИСХОДНОЕ СОБЫТИЕ

Для того чтобы вскрыть событие как драматическое действие, нам надо выявить из рассказа исходное событие.
Исходное событие происходит накануне. Исходное событие показывает, какую проблему должен немедленно решить персонаж здесь и сейчас. Оно заряжает актера конкретной энергией действия.
Станиславский считал событие исходным моментом всей работы режиссера и актера. Начало работы – определение исходного события.
Исходное событие в «Гамлете» – смерть короля, предательски убитого братом. Исходное событие в «Ромео и Джульетте» —
вражда Монтекки и Капулетти. Исходное событие в «Вишневом саде» – угроза продажи с молотка имения с вишневым садом – заставило Раневскую вернуться из Парижа домой. Оно собрало вместе всех обеспокоенных членов семьи.
Отыскивая исходное событие, мы должны ответить на вопрос:без какого события не было бы пьесы или фильма? Какое событие определяет все последующие события?
Зачастуюисходное событие требует от режиссера фантазии. Его надо придумать. Предположим, что Степан уже был один раз на экзамене и провалился. Профессор был недоволен:
– Клочков, вы нерадивый студент. Вы не сможете стать хорошим доктором. Я ставлю вам плохую оценку.
– Я все знаю, – растерянно оправдывался Степан. – У меня просто эти кости еще не улеглись в голове. Ей-богу, я учил…
– Хорошо, уложите и приходите послезавтра еще раз. Но это будет ваша последняя попытка, – сказал профессор.
Теперь ясно, что Степан получил сильный удар по самоуважению. Ему грозит профессиональный провал. Назад пути нет. Надо сдать этот проклятый экзамен. Начался отсчет времени до катастрофы.
Клочков пришел домой в бешенстве:
– Проклятые кости! Как их зазубришь? Мерзавец профессор! Чего он ко мне пристал?
Но не драться же с профессором. Степан в стрессе. Ему надо немедленно выйти из него. А как? Выучить все сразу он не может… Впрочем, есть быстрый выход. Можно напиться и забыть проблемы хоть до утра. Роется Степан в карманах, выворачивает их наизнанку – ни копейки. Родители должны прислать, но задерживают, негодяи. Взял Анютин платок и понес в лавку, отдал за бутылку водки. Думает: «Получу деньги и выкуплю назад». Вернулся, выпил полбутылки, и вроде полегчало. Заснул.
Утром, за полчаса до первой сцены рассказа (запомните этот срок, он важен), Степан проснулся. В голове бьют молотки. Во рту помойка. Волосы слиплись от пота. С трудом приходит в себя и вдруг вспомнил:
– Завтра экзамен! О, черт! Как же я его сдам? Какой я был идиот вчера! Надо было сразу сесть за зубрежку!
Степан хватает учебник, пытается зубрить, но кости из учебника в голове скачут и трясутся, как Майкл Джексон в «Триллере». Ничего не может усвоить Степан. Он в отчаянии:
– Провалю экзамен! Как эти кости уложить в памяти? – Он в безвыходной ситуации, ищет выход: – Может, использовать Анюту как живой экспонат? Ну-ка, иди сюда, Анюта. Подними рубашку. Тут я нарисую углем одно ребро… Тут другое…
Нарисовал. И вдруг все начало проясняться. На живом скелете все гораздо яснее. Понятно, как кости цепляются одна за другую. Как органы расположены в пространстве.
– Как это я до этого раньше не додумался? Сдам я этот проклятый экзамен!
Степан счастлив. Зубрежка превратилась в творчество.
Событие этой сцены – как Степан из безвыходного положения, используя Анюту, нашел выход.
Заметьте, мы не изменили ни одного слова, мы не прибавили к сцене ни одного жеста. А актеру уже есть что играть.
Но помимо Степана в рассказе действует главная героиня Анюта. Нам надо вскрыть события и в ее действиях. Событие это как сценарий. который импровизируют два соавтора. Один никогда не знает, что сделает другой.
У Анюты в первой сцене всего одна реплика. И на весь рассказ только три короткие реплики. Кроме того, есть лаконичное указание Чехова о том, что она все время думает. Но не уточнено, о чем. Можно ли на этом построить роль?
«Метод» говорит – несомненно!
Обычно мы придумываем персонажу историю жизни, но Чехов дает нам короткую историю жизни Анюты, из которой мы можем понятьзерно ее характера. Это простая женщина, которая живет любовью. У нее собачья любовь, безответная, преданная. Только обычно хозяин кормит свою собаку. А Анюта та собака, которая сама кормит своего хозяина, что типично для русской женщины.
«За все шесть-семь лет ее шатания по меблированным комнатам таких, как Клочков, знала она человек пять. Теперь все они уже покончали курсы, вышли в люди и, конечно, как порядочные люди, давно уже забыли ее. Клочков – шестой… Скоро и этот кончит курс, выйдет в люди. Несомненно, будущее прекрасно, и из Клочкова. вероятно, выйдет большой человек, но настоящее совсем плохо: у Клочкова нет табаку, нет чаю, и сахару осталось четыре кусочка. Нужно как можно скорее оканчивать вышиванье. нести к заказчице и потом купить на полученный четвертак и чаю и табаку».
Будем работать по той же схеме. Найдем исходное событие. Анюта вернулась домой поздно. Одну работу сдала, другую взяла на дом. Наверное, получила какие-то гроши, может, купила чего-нибудь в подарок Степану, чтобы отпраздновать его экзамен. Она его любит.
И вдруг видит: ее вещи разбросаны, платка нет, Степан спит пьяный. Сразу все поняла, не в первый раз с ней такое. Может, заплакала, а может, сжала губы и стала собирать вещи. Куда идти? Некуда. Да и жалко мальчика. Вот он лежит большой, беспомощный, стонет во сне. Прилегла рядом, всхлипывает и гладит. Так и заснула.
В схеме перипетии: была счастливая – стала несчастная. Утром обида тлеет в ее душе: события примирения еще не было. Степан погружен в свои беды, ее не замечает. И вдруг он зовет Анюту, говорит: «Сними кофточку». К чему бы это? А-а! Будет на ней учить кости. Все-таки она пригодилась. Стоит Анюта перед Степаном, мерзнет, дрожит от холода, ежится от прикосновения угля к коже. И вдруг Аню-
та замечает, что Степан повеселел. Ему хорошо – значит, и ей хорошо. Она стоит замерзшая и улыбается сквозь слезы.
Смотрите, мы не прибавили Анюте ни одного слова. Но мы через событие вскрыли ее внутреннюю драму. И это дало ей подробную жизнь в драматической ситуации. Внутри события выявилась драматическая перипетия. Схематично Анюта была несчастная – стала счастливая. Но над схемой перипетии выгнулась эмоциональная дуга конкретного события: от обиды до примирения со Степаном. Каждая секунда ее молчаливой жизни наполнилась живыми эмоциями и внутренним действием. Через обиду пробивается прощение. Начался второй акт – проблемы усложняются.
" – Можно войти? – послышалось за дверью. Анюта быстро накинула себе на плечи шерстяной платок. Вошел художник Фетисов.
– А я к вам с просьбой. – начал он, обращаясь к Клочкову и зверски глядя из-под нависших на лоб волос. – Сделайте одолжение, одолжите мне вашу прекрасную девицу часика на два! Пишу, видите ли, картину, а без натурщицы никак нельзя!
– Ах, с удовольствием! – согласился Клочков. – Ступай, Анюта.
– Чего я там не видела! – тихо проговорила Анюта.
– Ну, полно! Человек для искусства просит, а не для пустяков каких-нибудь. Отчего не помочь, если можешь? Анюта стала одеваться.
– А что вы пишете? – спросил Клочков.
– Психею. Хороший сюжет, да все как-то не выходит; прихо-
дится все с разных натурщиц писать. Вчера писал одну с синими ногами. Почему, спрашиваю, у тебя синие ноги? Это, говорит, чулки линяют. А вы всё зубрите! Счастливый человек, терпение есть.
– Медицина такая штука, что никак нельзя без зубрячки».
Степан во время второго акта самодоволен: кости больше не проблема. Его сожительницей заинтересовался художник. И эта дама сделает все, что он захочет. Он счастлив, на верху самодовольства, следовательно – готов для другой перипетии. Сейчас художник макнет его в помои.
Надо ли нам у Фетисова найти исходное событие? Конечно.
Вчера профессор живописи посмотрел на его начатую картину и сказал: «Слушайте. Фетисов, почему у вас Психея с синюшными ногами? В таком виде ваше полотно бездарно. Вам надо вывески рисовать на базаре, а не картины в Академии».
Это был сильный удар по самоуважению. Фетисов разозлился и расстроился. Он себя считает «эстетиком».
Неплохо бы также определить, как провел Фетисов последние полчаса перед этой сценой. Что он выпил утром? Чашку чая с баранкой или рюмку водки с огурцом? От этого зависит эмоциональная окраска его поведения и правда его тела.
Итак, к началу действия все персонажи – Степан, Анюта и Фетисов – поставлены в драматическую ситуацию – безвыходное положение, из которого они должны искать выход.
" – Гм… Извините, Клочков, но вы ужасно по-свински живете! Черт знает, как живете!
– То есть как? Иначе нельзя жить… От батьки я получаю только двенадцать в месяц, а на эти деньги мудрено жить порядочно.
– Так-то так… – сказал художник и брезгливо поморщился, – но можно все-таки лучше жить… Развитой человек обязательно должен быть эстетиком. Не правда ли? А у вас тут черт знает что! Постель не прибрана, помои, сор… вчерашняя каша на тарелке… тьфу!
– Это правда, – сказал медик и сконфузился, – но Анюте некогда было сегодня убрать. Все время занята».
Фетисов пришел, униженный своими неудачами, с презрением непонятого эстета обругал неприбранную комнату, вроде полегчало. Драматическая перипетия обозначилась: от унижения к самоутверждению.
Что же играть во время визита Фетисова главному действующему лицу – молчаливой Анюте? Непосредственно перед этим Анюта была счастлива. Она помогла любимому. И вдруг Степан толкает Анюту к человеку, который ей неприятен, который обругал ее жилье. Она должна делать противную работу натурщицы: стоять голой на одной ноге с вытянутой рукой в холодной мастерской художника. Бр-р-р! Была счастлива – стала несчастлива. Не хочет она идти в натурщицы к Фетисову.
Но любимый приказал. И для Анюты это как подвиг во имя любви. Хотела взбунтоваться, но покорилась. Все это, конечно, развивается, почти не выплескиваясь наружу, как внутренний конфликт. Но скрытность – суть характера Анюты, у нее все внутри. Важно, что над перипетией события изгибается дуга эмоциональной жизни от бунта к по-
корности. Актрисе есть что играть. Перед ней все время возникают барьеры, которые надо преодолевать.
А для Клочкова визит Фетисова – удар ниже пояса. Только все наладилось, в голове возник порядок с костями, и вдруг оказывается, что вся жизнь его не соответствует нормам эстетического человека. Он и не замечал, что живет так мерзко. Был счастлив – огляделся – стал несчастлив.
Заметьте, что Чехов ни на один миг не оставляет рассказ без структурного развития драматического действия. Сразу после ухода Фетисова и Анюты Степан в одиночестве мечтает, как в будущем у него будет богатая просторная квартира, красивая, образованная жена.
И только мечта достигла пика, из будущего Степан брошен в реальность.
Перед его носом стоит грязный таз с помоями и окурками. Степан будто впервые увидел и оценил эту мерзость. Мечта – это движение к
счастью, реальность – падение в несчастье. Событие сцены – падение из мечты в реальность. Что родилось в итоге события? Степан нашел выход и принял решение: вот он выгонит Анюту, и все само наладится. Перипетия Степана: от самодовольства к отчаянию. От отчаяния к надежде.
Поворотный пункт – решение Клочкова выгнать Анюту – гонит драму в третий акт.
Анюта пришла от Фетисова, надеясь на то, что Степан похвалит, может, приласкает. Внутри она, как собачка, которая готова радоваться любому знаку внимания. И вдруг на нее обрушивается удар.
«Когда она, вернувшись от художника, снимала шубу, он поднялся и сказал ей серьезно:
– Вот что, моя милая… Садись и выслушай. Нам нужно расстаться! Одним словом, жить с тобою я больше не желаю.
Анюта вернулась от художника такая утомленная, изнеможенная. Лицо у нее от долгого стояния на натуре осунулось, похудело, и подбородок стал острей. В ответ на слова медика она ничего не сказала, и только губы у нее задрожали.
– Согласись, что рано или поздно нам все равно пришлось бы расстаться, – сказал медик. – Ты хорошая, добрая, и ты не глупая, ты поймешь…
Анюта опять надела шубу, молча завернула свое вышиванье в бумагу, собрала нитки, иголки; сверток с четырьмя кусочками сахару нашла на окне и положила на столе возле книг.
– Это ваше… сахар… – тихо сказала она и отвернулась, чтобы скрыть слезы».
Может, Анюта и зарыдала, но где-то глубоко внутри. А снаружи простые физические действия: медленно собирает вещи. Вдруг Степан пе-
редумает? Нет, на этот раз она уходит навсегда и в никуда… И вот уже она подходит со своими узелками к двери… Надо бы обнять Степана, но боится зарыдать. Пытается сохранить остатки самоуважения. Уход из дома – это событие.
А Степан начал третий акт жестоко и решительно, как хирург. Наверное, вспомнил образцы поведения и копирует их. Но на самом деле он слабый добрый парень. Он не может видеть женских слез и быстро теряется.
" – Ну, что же ты плачешь? – спросил Клочков. Он прошелся по комнате в смущении и сказал:
– Странная ты, право… Сама ведь знаешь, что нам необходимо расстаться. Не век же нам быть вместе.
Она уже забрала все свои узелки и уже повернулась к нему, чтобы проститься, и ему стало жаль ее.
«Разве пусть еще одну неделю поживет здесь? – подумал он. – В самом деле, пусть еще поживет, а через неделю я велю ей уйти».
И, досадуя на свою бесхарактерность, он крикнул ей сурово:
– Ну, что же стоишь? Уходить так уходить, а не хочешь, так снимай шубу и оставайся! Оставайся!» На Анюту обрушилась новая драматическая перипетия от несчастья к счастью. Мы о нем можем только догадаться. Счастье это может вспыхнуть очень глубоко. Но Анюту оно переполняет. Да, это жалкое, короткое собачье счастье! Но у Анюты другого и быть не может.
Представьте себе в этой роли юную Джульетту Мазину. Если вы не
бесчувственный человек, в вашем горле застрянет комок, а глаза увлажнятся сочувствием к Анюте.
«Анюта сняла шубу молча, потихоньку, потом высморкалась, тоже потихоньку, вздохнула и бесшумно направилась к своей постоянной позиции – к табурету у окна.
Студент потянул к себе учебник и опять заходил из угла в угол.
– Правое легкое состоит из трех долей… – зубрил он. – Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер… А в коридоре кто-то кричал во все горло:
– Грригорий,самовар!»
Посмотрите, как выгнулись эмоциональные дуги событий в ролях актеров в трех актах.
Степан
Анюта
1. От зубрежки к творчеству.
1. От обиды к примирению.
2. От самодовольства к отчаянию.
2. От бунта к покорности.
3. От решительности к растерянности.
3. От отчаяния к надежде.
Каждый миг их жизни насыщен эмоциональным действием.
Обратите внимание. Все события рассказа выстроены как драматические перипетии. Всюду действует одна простейшая схема: к счастью – оценка – к несчастью. К несчастью – оценка – к счастью.
Эта простейшая универсальная структура действует в драме всюду и всегда, в малых и больших формах. Она простейшая клеточка драмы.
Каждый раз, когда появляется какой-то раздражитель, с которым можно разыграть конфликт, в событии выявляется перипетия. Например, у Анюты:
Степан зубрит. Анюта вышивает. Она ему не нужна – несчастна.
Он ее позвал. Она нужна – счастлива.
Заставил задрать рубашку. Ей холодно – несчастлива.
Что-то понял с ее помощью – счастлива.
Взял уголь, чертит линии на теле. Больно и неприятно. Несчастна.
Он обрадовался. Теперь ему все понятно с ее помощью – счастлива.
Перипетии всегда выражают столкновения в маленьком конфликте. Это рассказ через вопрос-ответ. Это рассказ через крошечные события.
Запомним: первое, что мы должны сделать, драматизируя текст, – это определить: какое событие произошло в сцене.
Для этого мы сперва выясняем драматическую ситуацию, в которой оказался персонаж.
Затем развиваем ее схематически в драматической перипетии.
Над ней выстраиваем конкретное событие и находим эмоциональную дугу события – живую, лишенную схематизма, подробную жизнь персонажа.
Когда это сделано, курс определен. Мы знаем, что нам следует предложить актерам и что мы можем принять от них, когда они фантазируют на тему роли.
Мы усвоили связь конструктивных элементов конфликта:
– драматическая ситуация
– перипетия и как из них вырастаетсобытие.
В простых структурах они связаны ясно. Но наша жизнь не всегда проста, и ее отражение в драме не всегда элементарно.
Когда персонажи охотятся друг на друга, убивают и убегают – эта связь на поверхности.
Однако мы хотим выразить жизнь по возможности сложнее и тоньше. При этом, естественно, структурная основа может уйти глубоко под воду. Важно не потерять ее, потому что от нее зависит эмоциональная игра актеров и контакт со зрителями.
Большие писатели, работавшие в драме и до появления «метода», понимали ключевую роль события в драме. Вот что пишет один из крупнейших писателей XIX века Салтыков-Щедрин: «Настоящая драма, хотя и выражается в форме известного события, но это последнее служит для нее только поводом, дающим ей возможность разом покончить с теми противоречиями, которые питали ее задолго до события и которые таятся в самой жизни, издалека и исподволь готовившей само событие. Рассматриваемая с точки события драма есть последнее слово или, по малой мере, решительная поворотная точка всякого человеческого существования».

приложение 2_Глаголы активного действия

Эта глава поможет авторам понять, как с их текстом работают режиссер и актеры. Это стимулирует воображение в общих интересах.
В сцене не должно быть ни одного момента, когда актер не имел бы конкретной задачи, действия. В этих задачах вырастают характеры. Режиссер всегда может найти глагол, который кратко выявит это действие. Длинные объяснения помогают мало, конкретные глаголы активного действия ведут к цели. Их называют«золотым ключом». Они хорошо помогают актерам эмоционально развивать свою роль в сцене.
Приведу несколько примеров и вариантов их использования. Только помните главный завет: ищите конфликт действия и текста. Это обогащает характер.
Действия персонажа не должны быть тесно связаны с текстом. Слова врут, а действия выражают подлинные желания и мотивации. Чтобы действия приобрели активность, в работе с актерами пользуйтесь глаголами активного действия:

Перетяни на свою сторону.
Обворожи.
Докажи первосходство.
Будь важным, представь себя как что-то важное.
Не дай партнеру изменить свой путь.
Оцени, исследуя ситуацию.
Признайся.
Угрожай,
Инструктируй.
Дразни.
Убеди.
Отложим эмоции. Разберем все шаг за шагом. Разумно, логично.
Победи.
Заставь их аплодировать. Добейся восхищения. Паузы… Когда все взгляды устремлены на тебя.
Наблюдай (внешне скован, внутри активен).
Интересно… Подождем, что будет дальше. Не так все просто.
Покажи, что ты оцениваешь.
Я поняла. И не боюсь! Ох-ох-ох! Какой ты!.. Я не дура.
Оцени угрозу.
Я погибла!! Что я наделала?! Это конец! Что придумать? На вид страшно, по сути – нет.
Экзаменуй взглядом.
Что-то тут неправильно?! Что-то не нравится? Что? Что тут необычного?
Уйди в себя.
Надо быстро во всем разобраться. Вспомнить что-то очень-очень важное. Где тут опасность? Где тайна?
Измерь глазами.
Кто ты такой? Мышка показала зубки? Этот – опасен. А этот – блефует…
Отнесись с сожалением сверху вниз.
Такой парень и на таком месте. Удивляюсь.
Прикажи.
Успокой эмоции. Давай четкие указания. Следи, чтобы их усвоили: иди… сделай…
Похвастайся.
Вчера вернулась ночью. Мамочка так орала! А мне плевать!
Атакуй.
Открой эту дверь! Разрушь ее! Давайте актерам задачи действия, но не контролируйте эмоции – пусть они родятся от действий: ярость, злость, гнев, отчаяние.
Спровоцируй, иди к цели через другое действие. Интригуй.
Вызови поступок не прямо: «Он тебя за – человека не считает. Неужели ты никто?»
Шокируй отказом.
С тобой? Никогда. (Найди шокирующее действие.)
Пренебреги.
Сделай что-то важное как мелочь. Пройди мимо, демонстративно не заметив.
Иронизируй.
Контролируй свою ярость: я потрясена вашим остроумием.
Вовлеки его в действие.
Дай ему попробовать себя. Прикоснись. Как вы думаете? Что скажете?
Подстрекай.
Покажи, что его не уважают, подскажи, что делать. Посмейся над ним.
Прикончи словом.
Обвини – угрожай – атакуй – смейся – унизь.
Подразни.
Заставь партнера проявить реакцию, вытащи из него оценку. Нравишься ли ты?
Разозли.
Ищи действий, которые заставляют партнеров проявить активность.
Разрушь все словом.
Это может быть действие, а может быть монолог. Или бешенство с невнятными словами.
Проси, умоляй.
Два-три слова просьбы могут повторяться: с усилением. Это помогает родить жест, движение.
Уйди в себя, но продолжай диалог.
«Да, конечно. Спасти себя. Это самое важное». Говоришь одно – думаешь о противоположном. Уходишь от спора. Принимаешь решение вопреки словам.
Прикоснись с любовью.
Погладь чашку. Ласкай книгу. Передай через деталь свою эмоцию.
Притворись скромной.
Откажись от места в центре внимания. Но так, чтобы это все заметили и оценили.
Оправдайся неуверенно.
– Я пришел в гости. Она ушла, вернулась голой. – Наверное, не было времени одеться… Или это у нее такое хобби…
Оправдай и докажи.
Да! Она была голая! Это ее идеология. Она нудистка! Имеет право!
Одари, озари, открой истину.
Представь что-то как подарок. Завтра увидите фильм! Шедевр! Это нечто! Вы такого не видели!
Развлеки, выступи.
Представь что-то спектаклем, выступи как конферансье: «У нас в гостях!..»
Не принимай реальности, держись своей фантазии.
Демонстративно не принимай аргументов противника в сцене. Я этому не верю. Я просто не могу поверить. Факты врут.
Сдайся.
О'кей. Идем в кино. Я тебя люблю.

...Эта книга для человека, который хочет написать сценарий, поставить фильм и сыграть в нем главную роль…
А. Н. Митта
Автор благодарит Госкино России в лице председателя Армена Николаевича Медведева и заместителя председателя Сергея Владимировича Лазарука. Также приношу благодарность моим коллегам по киношколе Гамбургского университета профессору Харку Бому, профессору Питеру Штейнбаху, профессору Михаэлю Бальхаузу, переводчику и ассистенту Игорю Скворцову, моим коллегам в Лос Анжелесе кинорежиссеру Джулии Робинсон и сценаристке Лиенне Сильвер, всем студентам, примеры работ которых приведены в книге.