Длинные предложения создают течение, которое несет читателя по реке понимания, этот эффект Дон Фрай [Don Fry] называет «ровное продвижение». Или жмите на тормоза.

Автор контролирует темп статьи — медленный, быстрый или нечто среднее — и варьирует длину предложений, чтобы создать музыку, ритм статьи. Хотя метафоры на тему музыки и скорости могут показаться туманными начинающему писателю, их можно понять, задавая практические вопросы. Какой длины предложение? Где запятая, где точка? Сколько точек должно быть на абзац?

Люди пишущие называют три веские причины, чтобы замедлить темп статьи:

— Объяснить сложное.
— Создать напряжение.
— Сосредоточиться на переживаниях.

Рассмотрим этот необычный лид к статье о городском бюджете:

«Вы живете в Санкт-Петербурге (штат Флорида)? Хотите помочь потратить 548 миллионов долларов?

Это деньги, которые Вы платите в виде налогов и сборов правительству. Вы избираете местную власть, и как Ваши избранники они готовы выслушать Ваши идеи о том, куда потратить деньги.

Мэр Рик Бэйкер [Rick Baker] и его команда уже решили, как бы они потратили эти деньги. В семь часов вечера в четверг Бэйкер будет просить согласия Городского совета. А члены Совета выскажут свои идеи.

У вас есть право высказаться на этом собрании. Каждый житель получит три минуты, чтобы сказать Совету и мэру, что он или она думает.

Но зачем Вам это делать?

Затем. Как город потратит эти деньги, повлияет на многое, что Вас волнует».

Не каждый журналист одобрит такой стиль применительно к теме правительства, но автор, Брайан Гилмер [Bryan Gilmer], завоевывает доверие тем, что я называю «предельная ясность». Гилмер облегчает начало чтения, используя короткие предложения и абзацы. Точки дают читателю время, чтобы вникнуть. В то же время, такая форма позволяет имитировать живой разговор.

Но ясность не единственный повод писать короткими предложениями. Давайте взглянем на драматизм и силу эмоций, то, что многие называют эффект «Иисус плакал»¹. Чтобы передать бесконечную печаль Иисуса при известии о смерти Лазаря автор Библии написал самое короткое предложение — из двух слов: «Иисус плакал».

Я осознал силу длины предложений, когда прочел знаменитое эссе Норманна Мэйлера [Norman Mailer] «Смерть Бенни Парета» [Benny Paret]. Мэйлер всегда писал о боксе, и в этом эссе он описывает, как претендент на победу Эмиль Гриффит [Emile Griffith] забил Бенни Парета до смерти на ринге после того, как последний усомнился мужественности Гриффита.

Репортаж Мэйлера захватывает, мы оказываемся на ринге, чтобы стать свидетелями ужасных событий:

«Парет оказался зажат в углу. Пытаясь увернуться, его левая рука и голова запутались в верхней веревке. Гриффит был тут как тут, как кошка, готовый растерзать огромную зажатую крысу. Он нанес 18 ударов кряду, на что ушло три-четыре секунды; все время атаки Гриффит издавал сдерживаемое хныканье, его правая рука ходила, как поршень, который прорвался сквозь картер двигателя или как бейсбольная бита, крушащая тыкву».

Обратите внимание на ритм, созданный Мэйлером. Он начинает абзац тремя короткими предложениями, завершая развернутым предложением с метафорой движения и насилия.

По мере того, как становится ясно, что травмы Парета фатальны, предложения у Мэйлера становятся короче и короче:

«Местный врач запрыгнул на ринг. Он наклонился. Он оттянул веко Парета. Посмотрел на выкатившиеся белки. И дал глазам закрыться. Но они поддерживали жизнь Парета достаточно, чтобы довезти его до больницы, где он протянул еще несколько дней. Он был в коме. Он уже не вышел из нее. Если бы он жил, он был бы растением. Его мозг был вынесен».

Все это драматизм. Все это эмоциональная сила. Все это короткие предложения.

В книге 1985 Гари Провост [Gary Provost] создал следующую демонстрацию того, что происходит, когда автор экспериментирует с длиной предложений:

«В этом предложении пять слов. А вот еще пять слов. Предложения из пяти слов хорошие. Но несколько подряд становятся монотонными. Смотрите, что с ними происходит. Такое письмо становится скучным. Его звук становится ровно однообразным. Это звучит, как заевшая пластинка. Ухо требует от вас разнообразия.

Теперь послушайте. Я изменяю длину предложения, и я создаю музыку. Музыка. Письмо поет. У него приятный ритм, мелодика, гармония. Я использую короткие фразы. И я использую фразы средней длины.

А иногда, когда я уверен, что читатель отдохнул, я увлеку его фразой подлиннее, фразой, полной энергии, фразой-крещендо, с барабанной дробью, с ударами тарелок, со звуками, которые говорят: послушай, это что-то важное».

Итак, пишите, комбинируя длинные, средние и короткие предложения.

Создавайте звуки, приятные для слуха читателя.

Не пишите просто слова. Пишите музыку.

---

Практикум

1. Просмотрите несколько Ваших последних работ, анализируя длину предложений. Комбинируя предложения или разделяя их, попробуйте создать ритм, сообразный теме и тону статьи.

2. Когда читаете любимых авторов, обращайте внимание на чередование длины предложений. Выделите «сильные» очень короткие и очень длинные предложения.

3. Большинство авторов думают, что короткие предложения подгоняют читателя, но я утверждаю, что они замедляют чтение, что все точки — это знаки «стоп». Обсудите эту проблему с коллегами, пришли ли Вы к единому мнению.

4. Почитайте детские книги, особенно для самых маленьких. Посмотрите, сможете ли Вы оценить эффект от изменения длины предложения.

---

¹ Впервые привел эту фразу как пример лучшего репортажа герой книги «Вторая древнейшая профессия»: «Самый великолепный газетный очерк, который когда-либо был написан, вы найдете в Библии. Он состоит из двух слов. „Иисус плакал“, — этим все сказано. Перед вами вся картина. Тут нечего прибавить». (прим. пер.).

Лестница абстракции остается одной из наиболее полезных моделей мышления и письма, когда-либо созданных. Популяризированная С. И. Хайакавой [S. I. Hayakawa] в книге 1939 года «Язык в действии» [Language in Action] , лестница была принята и усовершенствована сотней способов, чтобы помочь людям думать ясно и доносить смысл.

Самый простой способ разобраться с этим приемом — это начать с самого названия. Лестница абстракции. Название состоит из двух существительных. Первое — «лестница», специальное приспособление, которое можно увидеть, подержать в руках и залезть на него. Это можно ощутить. С помощью лестницы можно что-то делать. Приставить к дереву, чтобы спасти Вашего кота по кличке Вуду. Низ лестницы опирается на конкретный, «бетонный» язык фактов. Бетон жесткий, вот почему, когда падаешь с вершины лестницы, можно сломать ногу.

Второе слово — «абстракция». Его нельзя съесть, нельзя понюхать или измерить. Его трудно привести в качестве примера. Оно обращается не к чувствам, а к интеллекту. Это идея, которая требует объяснения на примерах.

Раннее эссе Джона Апдайка начинается так: «Мы живем в эру ненужных изобретений и негативных усовершенствований». Язык общий и абстрактный, почти наверху нашей лестницы. Он провоцирует нашу мысль, но какое конкретное доказательство наводит Апдайка на такое заключение? Ответ во втором предложении: «Возьмем пивную банку». А конкретнее, Апдайк жалуется, что изобретение банки с быстрой открывалкой разрушило подлинный опыт питья пива. «Открывалка» и «пиво» находятся в самом низу лестницы, «подлинный опыт» — наверху.

Мы получили этот языковой урок еще в детском саду, когда играли в «Покажи и расскажи» . Когда мы показывали классу бейсбольную карточку с изображением Микки Мантла [Mickey Mantle] 1957 года , мы находились внизу лестницы. Когда мы рассказывали ребятам о том, каким великим для Микки был сезон 1956 года, мы начинали взбираться по лестнице вверх, по направлению к значению «величие».

Давайте представим образованного репортера, которому нужно осветить собрание местного школьного совета. Возможно, тема обсуждения новый список книг, обязательных для чтения. Вряд ли репортер услышит историю малышки Бесси Джонс [Bessie Johns], третьеклассницы в классе миссис Гриффит в начальной школе Галфпорта [Gulfport]. Девочке придется еще раз проучиться в третьем классе, так как она не прошла государственный тест по чтению. Бесси рыдала, когда мама показала ей результат теста.

Вряд ли он услышит и членов школьного совета, поднимающихся к вершине лестнице, чтобы обсудить «важность уровня грамотности в образовании, выборе призвания и гражданстве».

Язык школьного совета возможно застрянет на середине лестницы: «сколько потребуется инструктирующих единиц, чтобы выполнить объем и последовательность списка?» — может спросить эксперт по обучению. Кэролин Мэйтален [Carolyn Matalene], отличный педагог из Южной Каролины, учила меня: когда журналисты создают прозу, которую читатель не может ни увидеть, ни понять, они застряли на половине лестницы.

Давайте посмотрим, как хорошие авторы перемещаются вверх и вниз по лестнице абстракции. Разберем Лид Джонатана Бора [Johnathan Bor] об операции по пересадке сердца: «Здоровое семнадцатилетнее сердце качает дар жизни в тридцатичетырехлетнем Брюсе Мюррее [Bruce Murray] в пятницу, после четырехчасовой операции по пересадке сердца, которая прошла, по словам врачей, без сучка и задоринки». Это сердце в самом низу лестницы — второго такого сердца нет нигде в мире — но кровь, которую оно качает, обозначает нечто большее — «дар жизни». Такие движения вверх по лестнице отрывают от земли, создают эффект, который многие авторы называют «возвышение».

Один из великих американских писателей о бейсболе — Томас Бозвелл [Thomas Boswell] — написал эссе о старении атлетов:

«Уборщики приходят в полночь, крадутся по едва освещенному пустому полю с ленивыми метлами и томными, поливальными шлангами. Весь сезон они убирают мертвые остатки игры. Теперь, в угасающие дни сентября-октября, они пришли забрать души бейсбола.

Возраст — дворник, травма — его метла.

Вперемежку с отправляющимися в помойную кучу, мы найдем наших старых друзей, которых задвинули в корзину для мусора истории бейсбола«.

Абстрактные «мертвые остатки» очень скоро становятся видимыми «использованными пивными стаканами» и «перемазанными горчицей обертками». А уборщики с вполне реальными метлами и шлангами трансформируются в смерть с косой в поисках бейсбольных душ.

Метафора и уподобление помогают нам понять абстракцию через сравнение с конкретными вещами. «Цивилизация — это река с берегами», — писал Вилл Дюрант [Will Durant], задействую оба конца лестницы. «Река иногда полна крови от убийств, воровства, криков и прочих действий, которые обычно записывают историки; в то время, как на берегах реки, незаметно люди строят дома, занимаются любовью, растят детей, поют песни, сочиняют стихи и даже вырезают фигурки. История цивилизации — это история берегов. Историки пессимисты, потому что игнорируют берега ради реки».

Название великолепной книги Анн Ламотт [Anne Lamott] - «Птица за птицей» - родилось из истории, которая произошла с ее братом. Когда ему было десять лет, он корпел над докладом о птицах для школы. Ламотт пишет, что «он был парализован необъятностью задания». Тогда, «отец сел рядом с ним, обнял сына и сказал: «Птица за птицей, дружок. Просто бери птицу за птицей».

Нам всем нужен такой совет, чтобы мы не забывали дробить большие задания на маленькие части, длинные тексты – на главы, длинные главы – на эпизоды. Такой совет и стимулирует, и помогает.

Когда собираются коллеги-репортеры, я всегда задаю такой вопрос: «Кто-нибудь бежал марафон?» Из ста человек один или два поднимут руку. «При соответствующей тренировке и мотивации, кто смог бы пробежать 26 миль?» Еще полдюжины рук. «А если я дам вам 52 дня на то, чтобы пробежать эту дистанцию, то есть вам придется бегать только полмили в день?» Большинство рук поднимаются вверх.

Дональд Мюррей [Donald Murray] говорит это другими словами: «Страница в день, книга в год».

Когда росли мои дети, я вызвался преподавать правописание в начальной школе. После каждого урока я делал записи в журнале, на это никогда не уходило более десяти минут. Что мы прошли на уроке? Как дети отвечали? Почему Бонни не хотела писать? Через три года у меня набралось материала на книгу о том, как учить детей писать. До этого я никогда не писал книг и понятия не имел, с чего начать, поэтому я просто скопировал записи из журнала. У меня получилось 250 страниц печатного текста – еще не книга, но прочная основа того, что стало книгой «Свобода писать: журналист учит юных писателей».

Маленькие капли слов превращаются в лужицы, затем в ручейки, затем в потоки и глубокие озера.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу написать серию тематических рассказов для газеты. Репортерская работа и писательство, казалось, это слишком много. Я знал, что справлюсь с колонкой; на самом деле, после предварительного сбора материала, я мог за полтора часа выдать готовый текст. Это стало психологической основой работы над серией «Три маленьких слова»: каждая глава имела длину газетной колонки, около 850 слов. Я не смогу написать серию, но я могу написать 29 колонок и связать их между собой. Так я справился с заданием вовремя.

Сила этой привычки огромна, ее мощь подобна Гарри Поттеру, который впервые узнает, что он знаменитый волшебник. Сейчас вы читаете прием №37 из годовой серии в 50 приемов. Если бы я сказал моим редакторам, что «хочу написать книгу о приемах письма», работа никогда не была бы сделана. Вначале, проект написать книгу кажется нереальным, что-то вроде попытки обнять борца сумо. Вместо этого, я объявил о серии из 50 коротких эссе о приемах письма, с периодичностью один-два приема в неделю.

Вполне вероятно, что также родилась книга, которая сейчас лежит на моем ночном столике - «Бог - Пастырь мой», первоклассного писателя и моего наставника Гарольда Кушнера [Harold Kushner]. В предисловии сказано:

«Над идеями этой книги я размышлял более сорока лет, с тех пор, как меня посвятили в сан раввина. Каждый раз, когда я читал Двадцать третий псалом на похоронах или поминках, или у постели умирающего, я изумлялся его силе и способности утешить скорбящих и успокоить напуганных. Непосредственным импульсом написать эту книгу стали жуткие события 11 сентября, 2001 года. Все дни после трагедии люди на улицах и телерепортеры спрашивали меня: «Где был Бог? Как он допустил такое?» И я отвечал: «Господь никогда не обещал, что жизнь будет справедлива. Господь обещал, что когда мы будем противостоять несправедливостям жизни, мы будет не одиноки, потому что Он будет с нами». Тогда я понял, что ответ лежит в Псалме 23».

Писатели всегда ищут центральную идею для рассказа, а какая может быть центральная идея для книги об одном единственном псалме в 14 строк, псалме, который обладает огромной силой в иудейско-христианской традиции.

Представьте книгу об «Отче наш» или «Ave Maria», или об одном из сонетов Шекспира. Как организовать структуру и чтение такой книги? Кушнер находит элегантное решение: каждый абзац посвящен одной строке псалма. Есть глава «Господь – Пастырь мой», есть «Если я пойду и долиною смертной тени» и есть «Чаша моя преисполнена». Книга в 175 страниц стала национальным бестселлером. Она разделена на 15 коротеньких глав, удобно для писателя и для читателя.

Птица за птицей, прием за приемом, строчка за строчкой.

Когда писатели рассказывают мне, как они работали над большими проектами, они часто используют одну из двух метафор для описания метода работы. Первая – компостирование. Чтобы вырастить хороший урожай, нужно сначала удобрить землю. Для этого многие огородники делают у себя в саду компостную кучу из органических отходов, куда собирают бесполезные остатки, типа банановой кожуры.

Вторая метафора – с мира по нитке. Ниточка к ниточке – и собирается маленький клубок, который скатывается в шар побольше, а иногда достигает размеров, достойных гордости обладателя. Некто Фрэнсис Джонсон [Francis Johnson] скатал из бечевки шар весом 8500 кг и диаметром 4 м. Его «шедевр» стал местной достопримечательностью у въезда в городок Дарвин [Darwin], штат Миннесота.

Джонсон должен стать официальным святым тех, кто собирает кусочки статей, надеясь, что в один прекрасный день они превратятся в нечто, годное к публикации. Вот, как это бывает со мной: меня задевает некоторая тема из политики или искусства. Сейчас, к примеру, я озабочен проблемами мальчишек. Отец трех дочерей, я наблюдаю, как многие молодые девушки получают хорошее образование и успешно находят работу, в то же время, молодые люди заметно отстают. Мне не хватает знаний и времени, чтобы написать об этом сейчас, но в будущем это вполне реально. Шансы повысятся, если я начну собирать «по ниточке».

Чтобы собирать «по нитке», мне нужна обычная папка или коробка. Я предпочитаю большие пластмассовые, похожие на пакет молока. Я выставляю папку в кабинете и приклеиваю этикетку: «Проблемы мальчиков». Как только я признаю, что интересуюсь определенной темой, начинают происходить определенные вещи. Во-первых, я начинаю замечать больше публикаций по данной теме. Во-вторых, я чаще обсуждаю это с коллегами и друзьями. А они, в свою очередь, подкидывают мне информацию. Постепенно моя папка заполняется материалом: сравнительный анализ выпускных баллов юношей и девушек, статья о том, вредны или полезны видеоигры для развития мальчиков, очерк о том, что все меньше юношей занимаются спортом в высших учебных заведениях. Это серьезная тема, поэтому я выжидаю. Проходят недели, иногда месяцы, и однажды я загляну в папку и услышу шепот: «Пора». Я удивляюсь, сколько накоплено материала, а еще больше я поражаюсь, что узнал так много, просто собирая «с миру по нитке».

Процесс «выращивания» статьи может показаться затянутым и непродуктивным. Слишком длинное ожидание. Секрет в том, чтобы выращивать одновременно несколько урожаев в Вашем саду. Можно удобрять один, когда время пожинать другой. Поэтому, у меня в кабинете несколько папок с этикетками:

У меня есть папка «СПИД», из которой родилась публикация серии «Три маленьких слова».

У меня есть папка «Миллениум», из которой родилась публикация серии эссе «Еще не кончено».

У меня есть «Холокост» и «Антисемитизм» папки, из которых родилась публикация серии «Кольцо Сади». Это уже рукопись книги, отвергнутая 25 издательствами, но еще с надеждой на публикацию.

У меня есть папка с именем «Гражданские права», здесь собрана антология вырезок из газет, начиная с 1960-х годов о расовых проблемах Юга.

У меня есть папка «Общеобразовательное чтение», взрывающаяся от материалов о важности грамотности. Я надеялся, что это превратится в книгу. Пока это несколько статей.

У меня есть папка «Вторая мировая война», из которой вышли две редакционные статьи. Одна из них может еще станет маленькой книжкой.

Однажды мне преподал важный урок Джеймс В. Кэрри [James W. Carey] – один из величайших исследователей журналистики и культуры. Некоторые ученые, говорил он, строят свою карьеру на том, что сосредотачиваются на все более узком сегменте. Кэрри побуждает молодых писателей и исследователей посвящать себя большим темам: религия в США; население Земли; новости и демократия.

Взгляните еще раз на мои папки и список тем: СПИД, холокост, расовые предрассудки, миллениум, Вторая мировая, грамотность. Это темы неиссякаемого интереса, здесь можно черпать темы для репортажей всю жизнь, об этом можно писать книги и диссертации. Каждая тема такая необъятная, такая сильная, что она угрожает подавить энергию и воображение автора. Поэтому и надо собирать «по нитке». Кусочек за кусочком, историю за историей, статистику тут, статистику там; папки, созданные из любопытства, заполняются без усилия, выполняя жизненный цикл: высаживание, выращивание и сбор урожая.

Вот истинная ценность «нитей». Прямо сейчас, под грузом рутины, Вам не хватает времени и сил взять инициативу. Может, Вы пишете статью или две каждый день. Представим, что Вам тоже интересна проблема академического отставания мальчиков. Если Вы стесняетесь выставить папку, начните с файла на компьютере. По ходу выполнения рутинных заданий, начинайте разговаривать о «проблемах мальчишек». Собирайте мнения и истории от родителей, учителей и редакторов. Записывайте их, фрагмент за фрагментом, пока однажды Вы не заглянете и не обнаружите монумент, готовый к водружению на центральной площади.

Не так давно я посмотрел два фильма, которые напомнили мне о силе предвосхищения. В каждом случае подсказки, которые появлялись задолго до кульминации, делали то, что словарь определяет как «размытые заблаговременные намеки» на важные события, которые произойдут в будущем.

Фильм «Клетка для птицы» начинается в кабаре в Майами. На сцене группа танцовщиц пляшет и подпевает под песню «We Are Family», которую исполняет « Sister Sledge». Спустя два часа, когда история достигает кульминации, сенатор-консерватор (его играет Джин Хэкмэн) убегает из клуба и, чтобы увильнуть от надоедливых репортеров, переодевается в длинные одежды, надевает парик и танцует на сцене под ту же самую песню.

В фильме «Гарри Поттер и узник Азкабана» страшные подробности вскрываются уже в конце, когда Гермиона открывает Гарри, что умеет путешествовать во времени благодаря талисману, который она носит на шее. На первый взгляд поворот в сюжете весьма неожидан. Просматривая фильм второй раз, я обратил внимание, как часто режиссер делает отсылки на время, особенно через зрительные образы: огромные маятники и гигантские часы.

Для романов и фильмов может потребоваться несколько прочтений-просмотров, чтобы в полной мере оценить ассоциации, предвосхищенные автором. Но техника становится более прозрачной в коротких работах. Рассмотрим поэму в прозе «Дядюшка Джим» Питера Мэйнка [Peter Meinke]:

Что дети помнят о Дядюшке Джиме:
Он ехал в поезде, в город Рино на развод,
Чтобы потом снова жениться,
Но встретил другую и проснулся в Калифорнии.
У него ушло семь лет, чтобы выпутаться.
Но человек, который пел так, как Дядюшка Джим,
Призван попадать в передряги:
Он это знал, мы это знали.

Мать сказала: Это от того, что он средний,
Отец сказал: Да, когда есть проблема,
Джим в середине.

Когда Джим потерял голос,
Он потратил все на хирурга
И отказался от искусственных связок,
Которые ему предлагали. По правде,
Он отказался от всего. Смотри,
Дело твое. Сколько еще ты хочешь пожить?
И Дядюшка Джим показал один палец.
Средний.

Эта поэмка с «приколом», который предвещают средние строфы. Джим – средний ребенок, всегда в центре проблем, почему бы не подкинуть средний палец в конец?
Предвосхитить события фильма? Да. Предвосхитить финал поэмы? Да. Предвосхитить развитие статьи? Давайте разберемся.

В 1980 году огромный танкер врезался в мост недалеко от моего родного города, разрушив более 300 м дорожного полотна моста и отправив на дно Тампа Бэй [Tampa Bay] автобус и несколько машин, погибли 30 человек. Великолепный Джин Миллер из газеты «The Miami Herald» был в городе по другому заданию и сумел найти водителя, чья машина затормозила в полуметре от обвалившегося моста. Вот исторический лид, обрамление основной истории:

«Ричард Хорнбакл [Richard Hornbuckle], дилер автомобилей, гольфист, баптист, был в полуметре от того, чтобы спустить свой желтый Бьюик Скайларк с моста «Sunshine Skyway» в реку».

В этом простом предложении 23 слова, каждое слово предвосхищает историю. Сначала, Миллер воспользовался тем, что у героя необычное имя: «hornbuckle» в переводе с английского – гудок и пристяжной ремень. Это будет история автодилера за рулем подержанной машины с исправными тормозами. Тут Миллер, мастер детали, берет в оборот «желтый Бьюик Скайларк». «Желтый» перекликается c «Sunshine» - солнечный свет. А «скайларк», в переводе с английского жаворонок, со «Skyway», в переводе -воздушная линия. Он играет со словами.

Но самое смешное начинается с тремя существительными - дополнениями подлежащего. Каждое из них предвещает свою линию повествования. «Дилер автомобилей» объясняет график работы Хорнбакла и то, как он очутился в тот день на месте трагедии. «Гольфист»
готовит нас к безумному эпизоду, когда, выбираясь из автомобиля, Хорнбакл поворачивается, чтобы забрать набор клюшек (этот человек и вправду любит гольф). И «баптист» предваряет цитату, где неохотный верующий, выживший в катастрофе, клянется, что на следующее утро пойдет в церковь. Дилер автомобилей, гольфист, баптист.

В пьесах этот прием называют чеховским ружьем. В письме 1889 года, Антон Чехов писал: «Ружье, появившееся на сцене, должно непременно выстрелить»

Мэлвин Мэнчер [Melvin Mencher], великолепный преподаватель журналистики, учит нас, как важно уметь противостоять фобиям. Делать то, чего боишься. То же самое с длинными предложениями. До тех пор, пока писатель не попробует освоить длинное предложение, он или она не может считаться писателем. Длина делает плохое предложение еще хуже, но, с таким же успехом, она может сделать хорошее предложение еще лучше.

Пример:

Мое любимое эссе Тома Вулфа [Tom Wolfe] времен зарождения движения «Новая Журналистика» называется «Любовь в духе воскресного дня», названное в честь романтической баллады того времени. Описываемые события происходят утром на станции нью-йоркской подземки в четверг, не в воскресенье. Вулф подмечает и «схватывает» момент юношеской страсти в городском метро, чтобы дать новое определение городскому роману.

«Любовь! Аромат желания в воздухе! Сейчас 8.45 утра. Четверг, станция метро Пятидесятой улицы и Бродвея, а двое уже стоят в тесном переплетении рук и ног, и это доказывает, надо признать, что любовь в Нью-Йорке есть не только по воскресеньям».

Это хорошее вступление. Эротические фрагменты и восклицательные знаки. Выпукло-вогнутое слияние любви, схваченное в «паутине», быстрый переход от короткого предложения к длинному: писатель и читатель ныряют с вершины «лестницы абстракции», где находятся любовь и желание, вниз к двум подросткам, занимающимся любовью, и обратно к вариациям на тему любви в мегаполисе.

В час-пик пассажиры метро учатся понимать значение длины. Длина платформы. Длина ожидания. Длина поезда. Длина эскалаторов и лестниц в подземелье. Длина очередей из торопящихся, ворчливых, нетерпеливых пассажиров. Обратите внимание, как Вулф использует длину предложений, чтобы отразить эту реальность:

«Невероятно! Люди выходят группами со станции на Седьмой Авеню, мимо автомата с мороженым Кинг Сайз, турникеты грохочут словно мир разбивается о рифы. За турникетами, пройдя четыре шага, все уже снова толпятся локтем к локтю, чтобы подняться наверх: огромная воронка из плоти, шерсти, войлока, кожи, резины, из крови, с трудом протекающей по старым склеротическим артериям, вздувшимся от чрезмерного потребления кофе и постоянной давки в подземке в часы-пик. А на платформе тем временем стоят парень и девушка, оба лет восемнадцати, во всепоглощающем, как аромат Моего Греха, измождающем объятии».

Это классический Вулф. Мир, где «склеротический» служит антонимом «эротическому», восклицательные знаки появляются, как полевые цветы, опыт и положение объяснены названиями торговых марок (были такие духи «Мой грех»). Но постойте! Это еще не все! Пока парочка наслаждается собой, кавалькада пассажиров проходит мимо:

«Вокруг них десятки, кажется, что сотни, лиц и потеющих тел, перемещаются и напирают с артериосклеротическими гримасами; проходят мимо витрины с такого рода новинками, как веселые пищалки, пальцы-крысы, пугающие тарантулы и ложки, с похожими на настоящих, мертвыми мухами; мимо парикмахерской «У Фреда», прямо у выхода, с глянцевыми фото молодых мужчин, подстриженных в стиле барокко, и дальше, на Пятидесятую улицу, в этот сумасшедший дом из движения, мимо магазинов со странным нижним бельем, мимо объявлений о бесплатных чтениях за чашкой чая и о партии в бильярд между «Кроликами Плейбоя» и женского шоу «Downey's Showgirls»; затем народ запруживает улицу по направлению к зданиям корпораций «Time-Life», «Brill» или «NBC».

Утверждение, которое я собираюсь сделать, может опорочить рассудительность, необходимую создателю приемов письма, но встречал ли кто-то из читателей длинное предложение волшебнее, более бесшабашное описание подземки Нью-Йорка, более восхитительные 110 слов от заглавной буквы до точки? Возможно. Если найдете, я с удовольствием почитал бы.

Внимательное чтение Вулфа подсказывает некоторые стратегии для овладения мастерством длинного предложения:

-Эффективно, если подлежащее и сказуемое находятся в начале предложения.
-Используйте длинное предложение, чтобы описывать события, протяженные во времени. Пусть форма отражает содержание.
-Эффективно, если длинное предложение написано в хронологическом порядке.
-Используйте длинные предложения вперемежку с короткими и средними.
-Используйте длинное предложение как каталог или список товаров, названий, образов.
-Длинные предложения редактировать сложнее, чем короткие. Считайтесь с каждым словом. Даже. В. Очень. Длинном. Предложении.

Писать длинными предложениями означает идти против течения. Но разве не этим занимаются лучшие авторы?

В 1940-х годах Рудольф Флеш [Rudolf Flesch] изучал явления, которые делают предложение «легким» или «трудным» для чтения. По словам Флеша, изучение 1893-х текстов литературы отражает сжимание английского предложения: «Среднее письменное предложение времен Елизаветы включало до 45 слов; викторианское предложение – до 29 слов; современное предложение – 20 слов и меньше». Флеш использовал длину предложения и количество гласных как факторы «легкости чтения». Эти подсчеты были высмеяны Е. Б. Вайтом [E.B. White]: «Письмо – это акт веры, - писал Вайт, - не грамматический трюк».

Настоящий автор должен верить, что хорошее предложение, длинное или короткое, не умрет для читателя. И хотя Флеш проповедовал ценность хорошего предложения длиной в 18 слов, он хвалил длинные предложения такого мэтра, как Джозеф Конрад [Joseph Conrad]. Поэтому даже для старика Рудольфа, длинное, хорошо сработанное предложение не было грехом против ученого Флеша.

Авторы классических приключений «Тома Свифта» любили восклицательный знак и наречия. Рассмотрим небольшой отрывок из «Том Свифт и его великий прожектор» [Tom Swift and His Great Searchlight (1912) http://www.classicreader.com/booktoc.php/sid.3/bookid.1562/]:

«Смотри! — внезапно вскрикнул Нед, — Вон человек!…Я собираюсь заговорить с ним!» — горячо заявил Нед.

Восклицательного знака после «смотри» могло бы быть достаточно, чтобы подогреть любопытство юного читателя, но автор добавляет «внезапно» и «горячо» для пущей верности. Несколько слов и автор вновь использует наречие: не для того, чтобы изменить наше восприятие глагола, а в качестве усилителя. Глупость этого стиля привела к тому, что родилась фигура речи, названная «По-томсвифтовски», когда употребление наречий превращает прозу в анекдот:

«Я художник», — сказал он с легкостью.
«Я хочу пиццу», — сказал он сурово.
«Я Венера Милосская», — сказала она обезоруживающе.

В лучшем случае наречия выделяют глагол или прилагательное. В худшем, они повторяют смысл, который уже есть в самой части речи:

— Взрыв полностью уничтожил церковь.
— Заводила бешено вертелся перед орущими болельщиками.
— В аварии мальчику целиком оторвало руку.
— Шпион тайно подсматривал сквозь кусты.

Посмотрим, что произойдет, если убрать наречия:

— Взрыв уничтожил церковь.
— Заводила вертелся перед орущими болельщиками.
— В аварии мальчику оторвало руку.
— Шпион подсматривал сквозь кусты.

В каждом случае, удаление сокращает предложение, заостряет смысл и дает свободу глаголу.

Даже через полвека после смерти, Мейер Бергер [Meyer Berger] остается одним из великих стилистов в истории «Нью-Йорк Таймс» [The New York Times]. В одной из последних авторских колонок он описывает внимание, оказанное слепому виолончелисту в Католическом госпитале:

«Персонал поговорил с сестрой Мэри Финтан, ответственной за больницу. С ее согласия они принесли старую виолончель в палату 203. Годы никто не играл на ней; Лоуренс Строец ощупывает инструмент. Его длинные белые пальцы ласкают струны. Он настраивает виолончель с некоторым усилием и натягивает старый смычок. Поднимает его к подбородку и преображается».

Свежесть глаголов и отсутствие наречий характеризует прозу Бергера. Когда старик играет «Ave Maria»:

«Монашки в черных и белых одеждах шевелят губами в беззвучной молитве. Притихли. За долгие годы, проведенные в дешевых кварталах, Строец не растерял таланта. Слепота помешала пальцам играть, но он преодолел это. Музыка затихла, и слушатели хлопали. Старый виолончелист поклонился, впалые щеки сморщились в улыбку».

Насколько лучше одиночный глагол «хлопали», чем слушатели «вежливо аплодировали».

Избыток наречеизмов отражает незрелость писателя, но даже мэтры оступаются. Джон Апдайк написал эссе в один абзац о красоте банки пива до изобретения «быстрой открывалки». Он мечтал, как пузырьки «вспенятся страстно в торжестве освобождения». Перечитывая эту фразу через годы, меня все больше смущает это «страстно». Оно сжимает пространство между отличным глаголом (вспениться) и отличным существительным (торжество), которые описывают пиво и дают нам всю информацию о его страстности.

Наречия уместны в убеждающих текстах. Но пользуйтесь ими скупо.

---

Практикум

1. Просмотрите газету, выискивая слова с окончаниями наречий (-но, -о). Вычеркните все наречия карандашом и перечитайте текст вслух.

2. Проделайте ту же операцию с тремя Вашими последними эссе, статьями, докладами. Выделите наречия, удалите их и решите: стал текст лучше или хуже.

3. Просмотрите Ваши наречия еще раз и отметьте, какие из них меняют смысл глагола в отличие от тех, которые лишь усиливают значение.

4. Найдите связки «слабый глагол + наречие» и попробуйте заменить их на сильные глаголы: «Она быстро спустилась по лестнице» может стать «Она сбежала по лестнице».

Как-то я узнал о технике «дефамиляризации». За этим безнадежно уродливым словом скрывается прием, при помощи которого автор берет знакомый предмет или явление и делает его странным и необычным. Режиссеры создают такой эффект при съемке суперкрупным планом или при искажающем ракурсе. Применить этот прием на бумаге сложнее, но результат может быть потрясающим, как в описании влажного дня во Флориде у Е. Б. Вайта [E. B. White]:

«На долгие дни влажный воздух пропитывает все, что вас окружает, пропитывает саму жизнь. Спички отказываются зажигаться. Полотенце, повешенное сушиться, с каждым часом становится еще влажнее. Газета, с заголовками об интеграции, обмякает в руках и безвольно падает в ваш кофе и яичницу. Конверты заклеиваются сами по себе. Почтовые марки «спариваются» друг с другом, как не знающие стыда кузнечики».

Что может быть более привычным, чем усы школьного учителя? Но только не усы из детских воспоминаний Роальда Дала [Roald Dahl]:

«Воистину ужасающее зрелище — плотная рыжая изгородь, разрастающаяся и цветущая между носом и верхней губой, пролегает точно от середины одной щеки до середины другой…Они удивительным образом завивались кверху по всей длине, как-будто это химическая завивка или, быть может, результат работы щипцов для завивки, нагретых с утра над тоненьким пламенем… Еще один натуральный способ добиться такой «крутизны» мы, тогда мальчишки, решили между собой — час за часом причесывать их кверху жесткой зубной щеткой перед зеркалом каждое утро».

И Вайт, и Дал берут известное явление или предмет — влажный день и усы — и, пропуская их через фильтр собственного стиля, заставляют нас по-новому взглянуть на вещи.

Мы могли бы дать имя обратному и более распространенному процессу. Для баланса назовем его «фамиляризация» — взять незнакомое, сложное, запутанное и силой объяснения сделать его доступным для понимания и даже знакомым.

Слишком часто, авторы передают сложные идеи через сложную прозу, создавая предложения, подобные приведенной ниже колонке редактора:

«Чтобы отвести слишком частые обязательные к исполнению законопроекты, не учитывающие местные расходы и налогооблагаемую базу, комиссия предлагает, чтобы общенациональные интересы были очевидны в каждом поступающем предложении, и чтобы штат частично компенсировал расходы на введение закона и полностью компенсировал в том случае, если речь идет о компенсациях рабочим, условиях труда и пособиях».

Сложность этого пассажа может иметь два объяснения: автор пишет для специализированного издания, юристы уже знакомы с проблемой. Или, автор полагает, что форма отражает содержание, что сложные идеи нужно доносить посредством сложной прозы.

Автору текста не помешал бы совет педагога по письму Дональда Мюррея [Donald Murray], который говорит, что читатель выигрывает от более коротких фраз и предложений в наиболее трудных местах. Чтобы случилось, если бы читатель встретил такой «перевод» колонки редактора:

«Правительство штата сидит в Нью-Йорке и часто издает законы, где говорит местным властям что делать. У таких законов есть название — указы штата. Во многих случаях эти законы одинаково полезны для всех жителей штата. Но их осуществление влетает на местах в копеечку. Слишком часто штат не учитывает возможности местного бюджета и не считает, на сколько придется раскошелиться налогоплательщикам. В такой ситуации мы выступаем с предложением. Штат должен дотировать некоторые из так называемых «указов».

Различие двух этих текстов стоит измерить. Первый занимает шесть строк текста. Переделка — семь. Но важно не это, важно вот что: настоящий автор статьи вместил сорок девять слов в шесть строк; а я семьдесят два слова в семь строк. Его шесть строк — это одно предложение; я уместил семь предложений в семь строк. Мои слова и предложения короче. Текст прозрачнее. Я использую этот прием для реализации цели — сделать непонятные действия властей доступными пониманию среднего гражданина. Сделать незнакомое знакомым.

Важно не забывать, что ясная проза не просто результат выбора простых слов и составления коротких предложений. Она рождается, в первую очередь, из четкого понимания задачи — информировать. Далее идет напряженная работа репортера, исследование и критическое осмысление. Журналист не может написать ясно, пока предмет не прояснится в его голове. Тогда и только тогда можно воспользоваться приемами и объяснить читателю: «Вот, как это работает».

---

Практикум

1. Изучите статью, непонятную и перенасыщенную, на Ваш взгляд, информацией. Проверьте длину слов, предложений, абзацев.

2. Проделайте то же с собственными материалами. Попробуйте переделать запутанные и непонятные куски, используя этот прием.

3. Начните собирать примеры хорошего объяснения сложных вещей. Можете поискать в энциклопедии.

4. Найдите возможность употребить фразу: «Вот, как это работает».

"В 1996 году газета «The St. Petersburg Times» напечатала цикл моих статей «Три маленьких слова» о женщине, чей муж умер от СПИДа. Статьи появлялись 29 дней подряд и получили беспрецедентное внимание со стороны местных читателей и журналистов по всей стране¹. Целый месяц читать по статье в день – это много. Но вот мой секрет: ни одна статья не превышала по объему 850 слов. Потратить пять минут в день на чтение – это уже посильная задача. Длинный цикл, короткие статьи.

По словам Дональда Мюррея [Donald Murray], хороший журналист учится на своих статьях, особенно в сложных моментах. Работая над «Три маленьких слова», я узнал о репортаже и письме больше, чем за всю предыдущую журналистскую карьеру. И продолжаю на нем учиться. Но понять, сколь многому я научился, я смог только когда наткнулся на стратегию, которую решил превратить в прием.

Я написал себе видение статьи.

Давайте представим, что Марк Твен написал видение «Гекльберри Финна»: «Я хочу рассказать историю глазами и голосом одиннадцатилетнего мальчишки, Гека Финна. Чтобы схватить его диалект и взгляд на мир, я собираюсь подавить мой собственный словарный запас и призвать на помощь иронию. Я не уверен, что кто-то из писателей пробовал сделать что-то подобное до меня, могу поздравить себя с этим».

Большинство журналистов и писателей жаждут результата – готовой статьи или романа. Для некоторых, эта мечта остается нереализованной и медленно умирает. Записать видение значит обратить в слова смутные надежды. Когда Вы пишите о письме, Вы узнаете, чему Вы хотите научиться.

Я накатал видение для серии «Три маленьких слова» на двух страницах блокнота. Здесь было сказано и о содержании, и о форме: о чем я буду писать и как я буду писать. Начало было такое: «Я хочу рассказать человеческую историю, не только о СПИДе, но о глубоких основах: о жизни, любви, смерти, горе, надежде, сострадании, семье и обществе». На одной страничке я перечисляю, как передать жизнь моего персонажа, чем эта история о СПИДе отличается от других таких историй, какую читательскую реакцию я ожидаю. На другой странице я обращаюсь к форме статьи:

- я хочу вернуть в газету жанр публикаций с продолжением – используя максимально короткие статьи.
- я хочу объединить достоинства краткой и длинной формы.
- я хочу, чтобы каждая глава имела самостоятельную ценность, со своим оригинальным началом и захватывающим концом.

Это занятие отняло у меня 10 минут, но его пользу нельзя перехвалить. У меня появилось видение еще до того, как я начал писать черновик. У меня появились слова, чтобы поделиться планами с коллегами журналистами, редакторами и читателями. Их можно проверить, расширить и пересмотреть – что и было сделано в процессе работы над черновиком.

В видении можно осветить частные истории или общий проект:

1. «Я хочу написать статью о городском бюджете так ясно и интересно, что ее прочтут люди, которые обычно игнорируют подобные темы».
2. «Я хочу написать статью о ветеране Второй мировой войны, который прожил насыщенную жизнь и может рассказать пару интересных историй. Но я хочу, чтобы в статье звучал его голос, а не мой».
3. «Я хочу превратить подписи к фотографиям в форму искусства».

Моя учеба на «Трех маленьких словах» продолжается то тех пор, пока я получаю отклики от читателей и журналистов спустя годы. С позиции сегодняшнего дня я вижу, что следовало сделать по-другому: сократить на треть число статей; сделать более ясным слог и методы сбора информации; выверить сюжетную линию, убрав ретроспективные вставки.

Написав это видение восемь лет назад, я не только посеял семена учебы для себя, но и создал площадку для многих других.

---

Практикум

1. Напишите коротенькое видение будущей статьи. Используете его для обсуждения планов с редактором и коллегами.

2. Сделайте то же самое для своего творчества в целом. Какой будет следующая ступень, та самая невидимая, но воображаемая цель за горизонтом?

3. Изучите написанное ранее, особенно удачные статьи. Напишите видение уже по факту, перечислите, чему Вас научила каждая хорошая статья.

4. Представьте, что знаменитые писатели писали видение своих шедевров. Как бы они выглядели? Если вы читали произведения, составьте описания для «Моби Дика», «Гамлета», «Над пропастью во ржи» или «Убить пересмешника».

---

¹ Рой Питер Кларк работал два года, чтобы собрать воедино очень личную историю одной семьи. Это история не о СПИДе, а о доверии, предательстве и избавлении (прим. пер.)."

Повторение работает в статьях, но только если Вы сделали это намеренно. Повторение ключевых слов, фраз и элементов создает ритм, темп, структуру, барабанную дробь, которая усиливает центральную тему произведения.

Такого типа повторы используют в музыке, в рекламе, в литературе, в юморе, в политических речах, в риторике, в обучении, в проповедях, в родительских наставлениях – даже в этом предложении предлог «в» использован 10 раз.

Писатели используют повторение как средство убеждения. Мало кому это удается так искусно, как Майклу Гартнеру [Michael Gartner], который в течение своей выдающейся и разносторонней карьеры в журналистике получил Пулитцеровскую премию за редакционную статью.

Рассмотрим отрывок из его статьи «Татуировка и свобода»:

«Поговорим о татуировках.

Раньше мы не видели руки Джексона Воррена [Jackson Warren], сотрудника пищевого блока в университете штата Айова, а они выглядели поистине отталкивающе: свастика на одной, ККК 1 – на другой.

Уф! Это отвратительно.

Администрация университета тоже так думает, поэтому, в ответ на жалобы студентов, они «временно перевели» Воррена на работу, где он не будет в контакте с массовой публикой.

Уф! Это возмутительно».

Повторение «уф» и «это отвратительно/возмутительно» обрамляет аргументацию в защиту свободы слова, даже если это слово выражено в такой презрительной форме.

Помните сжигателей флага в Техасе? Марши нацистов в Скоки2? Протесты против войны повсюду? Защищенные законом граждане – каждый в отдельности и все вместе. Иногда отвратительные. Иногда возмутительные. Иногда презрительные.

Но никогда не бессловесные.

Структура всей статьи – повторение, повторение, повторение, приправленное вариациями. В конце редакционной статьи Гартнер отвечает на вопрос, «какой посыл» несет студентам (многие из которых считают татуировки неуместными) присутствие человека с татуировками:

«Посыл, который Вы даете, очевиден:

Это школа, которая верит в свободу слова.
Это школа, которая защищает право на собственное мнение.
Это школа, которая уважает Америку.
Вот, что могли бы продемонстрировать власти штата Айова.
Джексон Воррен, украшенный символами ненависти, мог бы стать символом свободы».

Как мы видели в предыдущем приеме, количество повторений несет определенный смысл. Три – дает нам целостность, законченность («это школа,..). Два – создает контраст, сравнение: символы ненависти против символа свободы.

Гартнер переводит прием повторения в комическую плоскость в другой редакционной статье, убеждая делать пожертвования в пользу местной общественной радиостанции:

«Поддержите деньгами радио «WOI».

Мы не часто продвигаем какие-то проекты на страницах издания, но когда мы делаем это, мы делаем это прямо и прилагаем все усилия.

Поддержите деньгами радио «WOI».

Статья содержит 8 абзацев, каждый абзац несет аргумент в защиту дающего и заканчивается «денежным» предложением: Поддержите деньгами радио «WOI».

В конце Гартнер добавляет новый поворот:

«Возможно, вы думаете, что уже знаете, какой будет последняя строка этой статьи. Но если Вы не уловили мой посыл, еще одна фраза погоды не сделает. Поэтому, вместо того, чтобы говорить, поддержите деньгами радио «WOI», мы просто скажем:

Спасибо за внимание».

Для Гартнера повторение не бывает случайностью. «Это рефрен, - сказал он в интервью автору Пойнтера Чипу Сканлану [Chip Scanlan], - ритмический рефрен, каждый раз с разным продолжением. Это почти музыкальный инструмент. Я люблю бродвейские мюзиклы и всегда думал, что могу написать мюзикл. Я не мог бы написать музыку, но мог бы написать стихи, потому что люблю игру слов и рифмы, ритм, темп, модуляции. Иногда я думаю, что эти редакционные статьи и есть стихи для песни, которая никогда не была написана».

В руках мастеров-учителей или поэтов, повторение имеет силу переступания риторики и восхождения в область мифов и священных текстов. Эти слова, например, из книги «Ночь» Эли Визл [Elie Wiesel] начертаны на стене Музея Холокоста (США):

«Никогда не забуду я ночь, первую ночь в лагере, которая превратила мою жизнь в одну длинную ночь, семь раз проклятую и семь раз запечатанную. Никогда не забуду я тот дым. Никогда не забуду я маленькие лица детей, чьи тела на моих глазах превратили в кольца дыма под тихим голубым небом.

Никогда не забуду я то пламя, что поглотило навсегда мою веру.

Никогда не забуду я ту ночную тишину, что лишила меня, на веки вечные, желания жить.

Никогда не забуду я те моменты, что убили моего Бога и мою душу, и превратили мои мечты в пыль. Никогда не забуду я эти вещи, даже если я приговорена жить столько же, сколько Сам Бог. Никогда».

Повторение может быть настолько сильным, что оно может отвлечь на себя все внимание, затеняя смысл рассказа. Если Вы боитесь чрезмерного повторения, попробуйте этот маленький тест. Удалите все повторения и прочтите текст вслух. Верните одно повторение. Еще одно. Ваш голос подскажет Вам, если Вы зашли слишком далеко.

Я выдумал выражение «территория слова», чтобы описать тенденцию, которую я наблюдаю в собственных текстах. Когда я читаю то, что написал месяц или год назад, я удивляюсь, как часто я бездумно повторяю слова.

Писатели прибегают к приему повторения слова или фразы для усиления рифмы. Авраам Линкольн не был избыточно красноречив, надеясь, что «власть народа, благодаря народу и для народа, никогда не исчезнет с лица земли». Только вредный или тугой на ухо редактор сократил бы повторяющееся слово «народ».

Чтобы соблюдать территорию слова, нужно видеть разницу между намеренным и ненамеренным повторением. Например, я однажды написал следующее предложение, чтобы описать прием письма. «Длинные предложения создают течение, которое несет читателя по реке понимания, создавая эффект который Дон Фрай [Don Fry] называет «уверенное продвижение».

Прошло несколько лет, я сотни раз перечитывал текст прежде, чем я заметил, что написал «создает» и «создавая» в одном предложении. Я легко избавился от «создавая», оставив более сильную глагольную форму «создает» (активный залог — прим. пер). И сохранил территорию слова.

В 1978 году я написал следующую концовку истории о жизни и смерти Джека Керуака [Jack Kerouac] — поэте-битнике — в моем родном городе Санкт-Петербурге, Флорида:

«Как хорошо сложилось, что этот ребенок счастья приехал в конце концов в Санкт-Петербург. В наш город золотого солнца, успокаивающей безмятежности и беззаботного счастья, рай для тех, кто знавал тяжелые времена. И, в то же время, город жалкого одиночества, бесцельного выживания и непрестанного бродяжничества; город, куда многие приходят умирать».

Спустя годы я доволен этим отрывком, за исключением ненамеренного повторения важного слова «счастье». Хуже того, двумя абзацами ранее в статье я уже употреблял его. У меня нет оправдания кроме того, что работы Керуака были переполнены чувством счастья.

Я слышал историю, которую не смог проверить, что Эрнест Хэмингуэй старался писать книги так, чтобы ключевые слова не повторялись на одной странице. Такой подход подтвердил бы привязанность к «территории слова», но, по сути не говорит ничего о стиле Хэмингуэя. Он часто повторяет такие слова, как «стол», «скала», «рыба», «река», «море» — потому что попытка найти для них синоним напрягает авторский глаз и читательское ухо.

Рассмотрим отрывок из «Праздника, который всегда с тобой»:

Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую знаешь. И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Тогда это было легко, потому что всегда из виденного, слышанного, пережитого всплывала одна настоящая фраза. Если же я старался писать изысканно и витиевато, как некоторые авторы, то убеждался, что могу безболезненно вычеркнуть все эти украшения, выбросить их и начать повествование с настоящей, простой фразы, которую я уже написал.

Как читатель, я уважаю повторы в тексте Хэмингуэя. Эффект сравним с ударом турецкого барабана. Авторская мысль проникает сквозь поры на коже. Некоторые слова — как «настоящий» и «фраза» — это кирпичики, их повторение дает нужный эффект. Слова особые — как «витиевато» и «украшения» — требуют уникального пространства.

Итак, оставьте «сказал» в покое. Не позволяйте музе разнообразия соблазнить вас заставить героев «высказывать мнение», «уточнять», «пробурчать», «польстить» или «посмеяться».

---

Практикум

1. Прочитайте текст, который вы написали год назад. Обратите внимание на слова, которые вы повторяли. Разбейте их на три категории:
а) Служебные слова (сказал, который).
б) Базовые слова (дом, река).
в) Особые слова (силуэт, звенеть).

2. Проделайте то же самое с черновиком, над которым работаете сейчас. Ваша цель — выявить повторения до того, как текст будет напечатан.

3. Прочитайте пассажи из романов или другой прозы, где используются диалоги. Изучите, как автор вводит прямую речь: когда он использует «говорит», «сказал», а когда выбирает более описательный оборот.

Джорж Оруэлл писал: «Хорошее письмо как окно». Наилучшая проза обращает внимание читателя на мир, который она описывает, а не на эрудицию автора ее создавшего. Когда мы созерцаем горизонт за окном, мы не замечаем раму. И все-таки, рама ограничивает то, что мы видим, как писатель ограничивает наше видение истории.

Большинство писателей имеют по крайней мере две позиции. Одна говорит: «Не обращайте внимания на автора за сценой. Смотрите только на созданный им мир». Другая заявляет без тени смущения: «Смотрите, как я вытанцовываюсь. Разве я не умница?» В риторике две эти позиции имеют название. Первая называется преуменьшение или умолчание¹. Вторая — преувеличение или гипербола.

Вот простой прием, который я использую. Чем серьезнее и напряженнее тема, тем больше самоустраняется автор, создавая впечатление, будто история «рассказывает себя сама». Если тема игрива и незначительна, автор может показать себя. Итак, посторониться или покрасоваться.

Рассмотрим вступление к известной книге Джона Херси [John Hersey] «Хиросима»:

«Ровно в 8.15 утра шестого августа 1945 года по японскому времени, в тот самый момент, когда над Хиросимой взорвалась атомная бомба, мисс Тошико Сасаки, клерк в отделе персонала компании «East Asia Tin Works», только присела за стол в офисе завода и повернулась, чтобы заговорить с девушкой за соседним столом».

Эта книга, которую многие называют самой значительной работой в публицистике XX века, начинается с самых ординарных обстоятельств, указания времени и даты и описания двух женщин, собирающихся заговорить. Взрыв бомбы практически спрятан внутри предложения. Поскольку мы можем представить, какой ужас последовал, умаление Херси охлаждает.

В 1958 году Р. М. Маколл [R. M. Macoll], английский журналист, писал о о казни мужчины и женщины в Саудовской Аравии. Мужчине быстро и четко отрубили голову, а женщину ожидала более жестокая участь:

«Теперь притащили женщину. Вместе с мужчиной они убили ее бывшего мужа. Как и мужчине, ей меньше тридцати и она красивая.

Ей также зачитали приговор, пока она стояла на коленях. Затем вперед выступил палач с деревянной дубинкой и нанес ей сто ударов по плечам.

Когда избиение закончилось, женщина завалилась набок.

После этого, появился грузовик, нагруженный камнями, и вывалил свой груз в кучу. По сигналу принца толпа рванула и начала забрасывать женщину камнями до смерти.

Трудно определить, как она переносила последнюю и ужасную пытку, так как ее лицо было покрыто паранджой, а рот заткнут кляпом«.

Я легко могу представить вариант этого пассажа, написанный гневно и с отвращением, но я считаю простое описание происходящего живым и трогающим, оно оставляет место для моей собственной эмоциональной и интеллектуальной реакции, что это жестокое и нетипичное наказание придумано для того, чтобы женщин знали свое место.

Давайте противопоставим такое умолчание колкому стилю журналиста «Assosiated Press» Сола Петта [Saul Pett], который создал следующее описание колоритного мэра Нью-Йорка Эда Коха [Ed Koch]:

«Он самое свежее произведение в Нью-Йорке со времен рубленой печенки, смешение метафор о политике, антитеза шаблонного лидера, неподконтрольный, открытый, неблагоразумный, спонтанный, забавный, напористый, независимый от политических блоков, некрасивый, немодный, и в то же самое время, харизматичный, человек странным образом в ладу с собой во враждебном месте, мэр, который управляет самым большим Вавилоном страны с нескрываемой радостью».

Проза Петта бьет через край, свежая струя, каким и был сам мэр. Хотя региональные политики и могут быть серьезной темой, данный контекст позволяет Петту дать феерический обзор.

Талантливый дока-автор, по словам Анны Квиндлен [Anna Quindlen], «может дописаться до первой полосы», как сделал репортер-расследователь Бил Нотингем [Bill Nottingham], когда редактор поставил его освещать местную телеигру для детей «Произнеси по буквам»²: «Тринадцатилетний Лэйн Бой [Lane Boy] в произнесении по буквам то же, что Малыш Билли³ в криминальных разборках — стальные нервы и собранная точность».

Чтобы понять разницу между преуменьшением и преувеличением, вспомните разницу между двумя фильмами Стивена Спилберга [Steven Spielberg]. В «Списке Шиндлера» Спилберг скорее намекает на ужасы холокоста, чем показывает их в фильме. В черно-белой ленте он заставляет нас следить за жизнью и неизбежной смертью еврейской девочки в красном.

«Спасти рядового Райана» открывает жестокие и кровавые подробности военных действий на берегу Франции во время высадки в Нормандию, здесь есть изуродованные части тела и кровоточащие раны. Лично я предпочитаю более сдержанный подход, когда автор оставляет пространство для моего воображения.

---

Практикум

1. Ищите живые статьи, которые попали на первую полосу, хотя и недобирают с точки зрения новостийности. Обсудите, как они написаны.

2. Просмотрите материалы, написанные после трагедии 11 сентября. Какие материалы кажутся Вам «сдержанными», а какие «перенасыщенными»?

3. Прочтите некролог в «Нью-Йорк Таймс» — Портреты скорби. Изучите, как использовано преуменьшение.

4. Почитайте юмористические рассказы таких авторов, как Вуди Ален [Woody Allen], Рой Блоунт Мл. [Roy Blount Jr.], Дэйв Барри [Dave Barry], С. Дж. Перлман [S. J. Pearlman] или Стив Мартин [Steve Martin]⁴. Ищите и гиперболы и литоты⁵.

---

¹ Умолчание — это оборот речи, заключающийся в том, что автор сознательно не до конца выражает мысль, предоставляя читателю (или слушателю) самому догадываться о невысказанном. (Розенталь Д. Э. Практическая стилистика русского языка, 1998).

² Популярная телеигра «Spelling bee», в которой дети должны без запинки и как можно быстрее произносить по буквам трудные слова.

³ Малыш Билли — реальная историческая фигура, культовый бандит времен Дикого Запада, был застрелен шерифом, когда ему не исполнилось 22 лет. Убил людей больше, чем ему было лет.

⁴ Американские комики.

⁵ Литота — это выражение, содержащее, в противоположность гиперболе, непомерное преуменьшение размера, силы, значения и т. д.

Когда мой приятель Том Френч [Tom French] впервые прочитал приемы письма, он дал моей работе следующую оценку: «Дружище, ты рассматриваешь письмо от клеточного до метафизического уровня». Когда впереди еще 20 приемов, я готов сделать переход от описания приемов письма к описанию полезных привычек писателя. Возможно, эти привычки и не перенесут Вас в метафизический мир, но они призваны помочь справиться с эмоционально-психологическими подводными камнями профессии.

Когда прогуливаешься по саду в Институте Пойнтера, встречаешь выгравированные на мраморе вдохновляющие цитаты. Одна принадлежит великому спортивному писателю Рэду Смиту [Red Smith]: «Писать легко. Нужно лишь сесть за печатную машинку и вскрыть себе вену». Эта цитата вызывает в памяти еще одну – от репортера Джина Фаулера [Gene Fowler]: «Писать легко. Нужно лишь уставиться на пустой лист бумаги до тех пор, пока капли крови не выступят на лбу». Агония в саду.

Америка - не страна писателей по многим причинам. Одна большая причина – писательские кризисы. Слишком многие из нас говорят и ведут себя так, словно писательство это произведение потомства без секса, сплошной труд и боль, сжатия и расширения, без толики романтики и возбуждения в момент рождения замысла.

Для тех из Вас, кто хочет писать хорошо, я раскрою секрет: писательские кризисы переоценены. На деле, «кризис» - это даже не проверка веры в себя, а самообман, исполняющееся пророчество, лучшая в мире отговорка для нежелания писать.

«Почему я должен страдать от писательских кризисов?» - спрашивает ветеран газетного дела – журналист Роджер Симон [Roger Simon]. «У моего отца никогда не было кризисов водителя грузовика».

Представьте себе такие отговорки:

Кризис пожарника;
Кризис врача скорой помощи;
Кризис клерка с 7 до 11;
Кризис дилера казино;
Кризис копателя канав;
Кризис хирурга;
Кризис почтальона;
Кризис Презитента (ну ладно, такое бывает).

Я не буду отрицать полезность временных писательских кризисов, которую я понял еще в юношестве. «Сынок, - говорила мама, - выпало много снега. Помоги отцу расчистить дорожку».

«Мам, я бы с радостью. Но мне, правда, надо писать этот обзор».

Будем откровенны. Мы, привилегированная каста писателей, окружены кризисами. Мы становимся писателями, чтобы не выполнять физическую работу. Наша грыжа – умственная. Но поскольку отвращение к физической работе считается малодушным, мы создали мифы вокруг нашего ремесла. Жизнь писателя так тяжела, учили нас Хемингуэй и иже с ним, что только выпивка, наркотики и измены оттягивают разочарование, которое ждет нас.

Сравните писательство и чтение. Хорошие читатели могут сражаться со сложным текстом, например, метафизической поэмой Джона Донна [John Donne], но вряд ли кто-то станет утверждать, что борьба – это соль чтения. Соль чтения – это частота. Смысл течет к подготовленному читателю. Писание, в идеале, должно течь к подготовленному писателю. Одна из целей приемов письма – помочь Вам научиться писать часто и регулярно.

Я обсуждаю эту тему с позиций выздоровевшего кризисо-голика, застрявшего в «поплачь-по-нас» бизнесе на 25 лет. Мне приписывают фразу: «Я не люблю писать. Я люблю, когда уже написано». Это больше похоже на Дороти Паркер [Dorothy Parker], а не на меня, но мне нравится идея.

Когда я стал писать регулярно, я начал получать удовольствие от письма и тексты стали получаться лучше. Теперь я похож на мастера дзен: «Чем больше я пишу, тем больше я пишу». Когда я смотрю назад на время кризисов, я вижу молодого человека, который в ботинках пытается перейти реку. Босиком это сделать гораздо легче.

Моего пути к регулярности не было ни на одной карте. Может быть, кризис – это плата за то, чтобы найти свой путь. Оглядываясь, я вижу кое-какие поворотные моменты. В эти моменты мои отрицательные мысли превращались в полезную работу, как у матерей - сторонниц естественных родов, они учатся представлять родовые схватки как простые мышечные сокращения.

Чтобы научиться писать регулярно, попробуйте эти стратегии:

1. Доверяйте рукам. Оставьте мозги ненадолго в покое, и дайте пальцам пописать. Кости пальцев имеют связь с мозгом. Я имел очень смутное представление, о чем я хочу сказать в этом абзаце, пока не ударил по клавишам.

2. Работайте каждый день. Регулярно пишущие авторы предпочитают писать по утрам. Писатели-дневники и вечерники (также, как и бегуны) имеют целый день, чтобы изобретать отговорки не писать. Секрет в том, чтобы писать, а не ждать.

3. Включайте поощрения. Любая рутинная работа (или не-работа) истощает, поэтому включайте в свой график маленькие поощрения: чашку кофе, прогулку, любимую песню.

4. Пишите заранее. Многие авторы используют свободное время для исследований и репортерской работы. Расследование – это ключ к успеху в журналистике, но чрезмерное рвение утяжеляет текст. Делайте записи заранее, чтобы понять, какой информации Вам не хватает.

5. Считайте все. Любимый девиз Дона Мюррея [Don Murray]: «Ни дня без строчки»¹. Заметьте, речь не о сотне строк. Для того, кто пишет регулярно, каждое слово на счету. Учитесь считать свою работу по количеству, а не по качеству.

6. Переписывайте. Качество приходит с многократным перечитыванием, а не с быстротой письма. Если Вы пишите быстро, у Вас освобождается время, чтобы превратить первый набросок в стоящий текст.

7. Следите за языком. Освобождайте свой язык (и голову) от таких слов, как «ступор», «писательский кризис», «отсрочка» и «хрень». Превратите их во что-нибудь продуктивное. Назовите это «репетицией», «подготовкой» или «планированием».

8. Наведите порядок на столе. Когда у меня на столе громоздятся кучи бумаг, я не могу сосредоточиться на письме. Тогда я выделяю день на то, чтобы разобрать бумаги, ответить на сообщения и приготовить алтарь для завтрашнего дня, когда я буду писать.

9. Найдите «жилетку». Нам всем нужен помощник, который любит нас без всяких условий, который хвалит нас за наши усилия и продуктивность, а не за качество готового продукта. Слишком много критики угнетает писателя.

10. Ведите дневник. Идеи репортажей, ключевые фразы, озарения – все это может выскочить из головы. Подручный помощник – дневник или блокнот – поможет сберечь ингредиенты для новой статьи.

Время от времени я буду возвращаться к приемам письма в классическом смысле («Чередуйте длину абзацев!»). Но цель следующих эссе – помочь Вам овладеть привычками хороших писателей. Они помогут преодолеть сопротивление письму и поставить акт писания в центр Вашей вселенной. По мере того, как Вы обзаводитесь новыми приемами, Вы понимаете, что мир - это кладезь идей для репортажей. По мере того, как Вы обретаете регулярность, процесс письма делает Вас лучшим студентом, лучшим журналистом, лучшим другом, лучшим гражданином, лучшим родителем, лучшим учителем, лучшим человеком.

В итоге, запомните цитату из поэта Джона Чьярди [John Ciardi]: «Чтобы стать поэтом, не обязательно страдать. Страданий юности хватит с лихвой».

---

¹ Сравните аналогичное название произведения Ю. Олеши (прим. пер.)

Я оставил один из сложнейших уроков на конец. Я не знаю ни одного человека, которому понравилась бы жесткая критика, особенно когда речь идет о творчестве. Но эта критика может быть бесценной, если научиться ею пользоваться. Правильный настрой может трансформировать неприятную, мелочную, неискреннюю, предвзятую, даже пошлую критику в чистое золото.

Для такой алхимии необходим один магический подход: человек воспринимающий должен превратить спор в беседу. В споре одна сторона слушает только затем, чтобы найти контраргументы. В беседе идет обмен мнениями. В споре есть проигравший и победитель. В беседе оба могут чему-то научиться, и есть надежда, что на этом дело не остановится.

Несмотря на то, что этому очень трудно следовать, когда-то давно я принял решение, которое кажется невозможным, как подвиг Геракла: я никогда не буду защищать мои статьи от критики.

Не защищать собственную статью? Это звучит также неправдоподобно, как не задуть спичку, которая вот-вот обожжет тебе пальцы. Рефлекс защитить свою работу от нападок – это врожденный рефлекс, писательский эквивалент «пан или пропал».

Возьмем чисто гипотетическую ситуацию. Представим, что я написал этот лид к новости о заседании городского совета: «Есть у полиции Сиэтла право подглядывать за подглядывающими на пип-шоу?»

Теперь, скажем, я получаю такой комментарий от редактора: «Рой, у тебя тут слишком много подглядываний, на мой взгляд. Ты превратил серьезный материал о границах частной жизни с игру слов. Хотя я ожидал, что появится Литтл Бо Пип¹. Ха-ха».

Скорее всего, такая критика разозлит меня, и я встану в глухую оборону, но я решил для себя, что спорить бесполезно. Мне нравится все это подглядывание. Мой редактор его ненавидит. Он предпочитает лид в духе: «Городской совет обсуждает, может ли полиция Сиэтла работать под прикрытием, чтобы проверить, как бизнес для взрослых соблюдает муниципальные законы о деятельности подобных заведений». Мой редактор страдает от чрезмерной серьезности. Он думает, что я страдаю от непоправимой ветрености.

Один из старейших афоризмов об искусстве звучит так (прошу прощения за латынь): «De gustibus non est disputandum». «О вкусах не спорят». Я думаю «Моби Дик» слишком затянут. Вы думаете, абстрактное искусство чересчур абстрактно. Мое чили слишком острое. Вы тянетесь за «Табаско».

Какая, тогда, альтернатива? Если я не буду защищать свою работу, не потеряю ли я контроль над людьми, которые не разделяют мои взгляды?

Вот, альтернатива: никогда не защищайте свою работу, но объясняйте, чего Вы пытались достичь. Итак: «Джек, я понимаю, что все это подглядывание в моем лиде тебе не нравится. Я пытался найти способ донести до читателей смысл этого закона. Я не хотел, чтобы действия полиции затерялись в массе бюрократического жаргона». Такой ответ скорее превратит спор (который, автор, вероятнее всего проиграет) в разговор (который может превратить редактора-врага в редактора-союзника).

Моя знакомая Антея Пэнроуз [Anthea Penrose] раскритиковала мои короткие-короткие главы серии статей «Три маленьких слова». Она сказала: «Для меня это не достаточно. Я только-только втягиваюсь, а ты уже заканчиваешь. Мне хотелось продолжения».

Как я мог изменить ее отношение? И зачем мне делать это? Если для нее главы слишком короткие, значит они слишком короткие. Вот, что я ответил: «Антея, ты не первая, кто так реагирует на коротенькие главы. Они естественно не подходят для некоторых читателей. Но, используя короткие главы, я пытался привлечь к материалу читателей, которые никогда не читают больших материалов. Я получил несколько писем от читателей с благодарностью за то, что я ценю их время, и что это первая серия публикаций в журнале «Time», которую они прочли целиком.

Другое замечание: «Терпеть не могу, как ты закончил статью на моменте, где Джейн сдала кровь на СПИД, а ты не дал нам результат немедленно. Я хочу знать сразу. Но ты заставил ждать завтрашнего выпуска. Ты нас эксплуатировал».

Мой ответ: «Ты знаешь, сама Джейн сдавала кровь несколько раз, ей приходилось ждать результат по две недели. Я начал понимать, насколько мучительно такое долгое ожидание, когда на кону жизнь и смерть. Поэтому я решил, если я заставлю читателя подождать ответа одну ночь, это заставит проникнуться ее судьбой и начать сопереживать».

Такой ответ всегда смягчал критику и разбивал стену между нами. Убрав препятствие, создавалось пространство для общения, для вопросов, для узнавания нового с обеих сторон.

Вкратце:

* Не попадайтесь в ловушку споров о вкусах.
* Не защищайте инстинктивно свою работу от нападок критика.
* Объясняйте критикующему, что Вы намеревались достичь.
* Превратите спор в беседу.

Даже если нападки имеют личный характер, постарайтесь перенаправить их на работу. «Что такого было в статье, что вызвало такую злость?» Если Вы научитесь так использовать критику, Вы будете расти и расти как автор на протяжении всей журналистской карьеры.

---

Практикум

1. Вспомните, как кто-то обрушился с жесткой критикой на Вашу статью. Запишите суть критики. Заставьте себя написать, чему Вас научила это критика и как это поможет в будущей работе.

2. Используя тот же пример критики, напишите записку автору критики с объяснением, чего Вы пытались достичь и почему Вы написали статью так, а не иначе.

3. Станьте своим самым жестким критиком. Просмотрите стопку собственных статей и напишите, как можно улучшить каждую из них.

4. Люди более грубы и нечувствительны, когда критикуют не в глаза, а по e-mail. Когда Вас будут критиковать таким образом в следующий раз, сопротивляйтесь желанию немедленно ответить. Оправьтесь слегка. Затем воспользуйтесь советом: объясните критику, чего Вы пытались достичь.

5. Авторы часто знают, что именно не так в их статье, еще когда сдают ее. Иногда мы пытаемся скрыть наши слабости от редактора. Что произойдет, если мы раскроем их как часть процесса письма и редактирования? Возможно изменится сам характер разговора и автор и редактор начнут работать вместе.

---

¹ Little Bo Peep – героиня детского стишка, аналог русского «Наша Маша громко плачет…». Здесь игра слов: в имени героини Пип – это пискля, в статье же речь идет о «пип-шоу» – разновидность стриптиза, от англ. ‘peep’ – подглядывать (прим. пер.).

К третьему классу я понял, что я хороший читатель. Моя преподавательница, мисс Келли, сказала мне об этом. Ее потрясло, что я распознал слово «гигантский» в истории о мальчишке Дэви Крокете, который убил «гигантского медведя». Почему, тогда, у меня ушло еще двадцать лет на то, чтобы возомнить, что я писатель?

Возможно, это связано с тем, что мы учим других и учимся сами чтению как общедоступному навыку, необходимому для образования, получения профессии и гражданства, а писательство – это уже высокое искусство. Каждый должен читать, говорим мы, но писать должны лишь те, у кого есть талант.

Одно мы знаем наверняка. Писатели читают и ради формы, и ради содержания. Если собирать пазл, картинка на обложке вам поможет; если попытаться приготовить новое блюдо, полезно сначала увидеть его на фотографии. Если Вы плотник, нужно разбираться, в чем отличие книжного шкафа от буфета. Писатель должен задать себе вопрос: «Что я хочу построить?» а затем: «Какие инструменты мне для этого нужны?»

В литературоведении, слово «жанр» обозначает форму повествования. По словам специалиста по чтению Франка Смита [Frank Smith], читатель постигает не только грамматику языка, но и грамматику изложения. Дети осваивают формы повествования еще в раннем возрасте. Если они слышат «жили-были», они ждут сказку.

Если я собираюсь написать что-нибудь значительное, я начинаю с чтения. Конечно, я читаю ради содержания. Если я пишу об антисемитизме, я читаю мемуары о Холокосте. Если я пишу о СПИДе, я читаю биомедицинские тексты и человеческие истории об этой болезни. Если я пишу о Второй мировой войне, я читаю журналы 1940-х годов. Поэтому, в любом случае, читайте ради содержания.

Но не забывайте и о форме. Если хотите писать лучшие подписи к фотографиям, читайте старые выпуски журнала «Time». Если хотите научиться объяснять, почитайте хорошую кулинарную книгу. Если хотите писать интересные заголовки, читайте бульварную прессу. Если хотите писать остроумные короткие заметки, читайте рубрику «Разговоры в городе» в журнале «The New Yorker».

Когда я задумал написать серию публикаций в форме коротких заметок, я стал искать примеры. Я почитал кое-что из Диккенса, который печатал свои романы в газетах. Я прочел «Вайнсбург, Огайо» Шервуда Андерсона [Sherwood Anderson] - сборник коротких рассказов, связанных между собой. Я прочел «Рассказ неутонувшего в открытом море» Г. Г. Маркеса - серия рассказов, разбитых на части для публикации в газете. Во всех указанных текстах главы были чрезмерно длинны. По иронии судьбы, я нашел для себя образец в приключенческом романе моей юности. Главы в «Приключениях отважных мальчишек и Нэнси Дрю» я проглатывал за пять минут; в конце каждой главки была мини-интрига. Такую структуру я взял за основу своей серии «Три маленьких слова».

Каждый должен читать, говорим мы, но писать должны лишь те, у кого есть талант. Мой приятель Том Френч [Tom French] – один из лучших читателей среди репортеров, которых я знаю. Сила его публицистики частично исходит из обширного чтения: от «Приключений Тарзана» времен юности до двадцатитомных «Рассказов британского моря» Патрика О’Брайана [Patrick O'Brian]. Том всегда обращал внимание на те части произведения, которые заставляют читать дальше. В чем тут секрет, почему мы не можем оторваться от книги? – задавался он вопросом. Когда попадался достойный пример, он выделяет его, возвращается к нему снова и размышляет над техникой автора.

Этот процесс я называю «рентгеновское чтение». Чтобы учиться на чужых текстах, нужно обладать рентгеновским видением (в конце концов, супермэн тоже был репортером в газете). «Рентген» помогает видеть сквозь текст произведения. За поверхностью работает невидимая армия из грамматики, языка, синтаксиса и риторики, средств по созданию смысла.

Вот несколько хитростей чтения от пытливых авторов:

1. Читайте, чтобы расслышать голос автора.
2. Читайте газеты, выискивая нераскрытые темы для репортажа.
3. Читайте в интернете, чтобы открывать разнообразие новых форм.
4. Читайте книги от корки до корки, когда вы увлечены. Но также наслаждайтесь отдельными маленькими кусочками книги.
5. В выборе книг для чтения ориентируйтесь на свое чутье, а не на советы других.
6. Листайте на здоровье самые разнообразные журналы в книжных магазинах, где подают кофе¹.
7. Читайте на темы, не связанные с Вашей специализацией, например, об архитектуре, астрономии, экономике или фотографии.

Я усмиряю свою тягу к чтению следующим предостережением: будет такое время в процессе письма, когда я захочу прекратить читать. Описывая приемы письма, я прекратил читать книги по стилистике и письму. Я не хочу, чтобы моя одержимость темой отвлекала меня от письма. Я не хотел невольно попасть под влияние чужих идей. И не хотел расстраиваться от того, что другие работы блестящи и уже напечатаны.

В итоге, читайте с карандашом под рукой. Делайте пометки на полях. Дискутируйте с автором. Отмечайте интересные параграфы. Задавайте вопросы по тексту. Некоторые ученые, к примеру, Луиза Розенблат [Louise Rosenblatt], утверждают, что чтение – это блюдо на троих: для автора, текста и читателя. Автор создает текст, но только читатель превращает его в рассказ.

Итак, читатель – это самый настоящий писатель. Вуаля!

---

Практикум

1. Зайдите в хороший книжный магазин в секцию журналов. Ищите статьи, которые расширят Ваши горизонты и повысят Вашу планку.

2. Почитайте несколько произведений любимого автора с карандашом в руке. Отметьте абзацы, которые работают особым образом. Попробуйте почитать их рентгеновским способом с коллегами. Какие приемы письма скрыты в тексте?

3. Проделайте фокус, которому меня научил мой коллега Чип Сканлан [Chip Scanlan]. Прочтите понравившийся кусок вслух. Затем отложите книгу и напишите вольный текст на тему, о которой читали. Проанализируйте, как прочитанное повлияло на вас.

4. Маленький печальный секрет журналистики состоит в том, что некоторые репортеры даже не читают газеты, в которых работают. Относитесь к делу иначе. В течение недели жадно читайте свою газету, включая раздел объявлений. Составьте список идей, которые Вы для себя открыли.

5. Если Вы редактор, делитесь мнениями о текстах, чтобы вдохновлять свой штат. Обменивайтесь интересными текстами и разбирайте их по кусочкам. В чем их сила?

---

¹ Недоступная роскошь для читателей здесь (прим. пер.)

"Некоторые учат пунктуации, объясняя технические детали, например, разницу между ограничительными сложносочиненными предложениями. Но не я. Я предпочитаю приемы, не правила. Это не значит, что я не уважаю правила пунктуации. Они помогают автору и читателю, пока мы помним, что эти правила условны, определяются общим соглашением, договоренностью, и культурой.

Если Вы посмотрите на предыдущее предложение, Вы заметите, что я поставил запятую перед «и». Около четверти века мы, сотрудники Института Пойнтера, спорим об этой запятой. Сторонники стилистов Странка и Вайта [Strunk, White]¹ (а я среди них!) ставят эту запятую. Экономные журналисты ее изымают.

Как американец, я пишу слово «color,» (цвет) и ставлю запятую внутри кавычек². Моя надменная коллега-англичанка пишет «colour», и оставляет этот маленький несчастный круассан-запятую на улице.

Большинство знаков препинания обязательны, но есть и факультативные. Это оставляет автору выбор. Моя скромная цель в семи сотнях слов обрисовать этот выбор, превратить формальные правила пунктуации в полезные приемы.

Слово «пунктуация» происходит от латинского корня punctum – точка. Эти маленькие смешные точки, черточки и тильды помогают автору указывать читателю правильный путь. Чтобы помочь читателю, мы расставляем знаки препинания по двум причинам:

-задать ритм чтения;
-разделить слова, фразы и идеи и дать каждому заслуженное место.

Ваша пунктуация приобретет смысл, когда вы будете держать в голове ритм и пространство.

Представьте длинное, длинное, красиво написанное предложение без знаков препинания, кроме точки в конце. Такое предложение – это длинная прямая дорога со знаком «стоп» в конце пути. Точка – это знак «стоп». Теперь представьте изогнутую дорогу со множеством знаков остановки. На письме - это абзац текста со множеством точек. Эффект – замедление ритма статьи. Такой шаг может быть необходим автору в стратегических целях: добиться ясности, передать эмоции и создать напряженность.

Если точка – это «стоп», то какое движение определяют другие знаки препинания? Запятая – сигнал к продолжению движения, но с осторожностью; точка с запятой – «лежачий полицейский»; заключение в скобки – дорожное заграждение; двоеточие – предваряет перекресток; тире – ветка дерева на дороге.

Один автор рассказывал мне, что прежде, чем передать текст редактору, он делает следующее: «Я убираю из текста все запятые. Затем я расставляю их по новой». Запятая – это один из самых многогранных знаков препинания и в наибольшей степени ассоциируется с голосом автора. Правильно поставленная запятая указывает, где бы автор сделал паузу, если бы он читал текст вслух. «Может он был гением, как иногда бывают мутанты». Это строчка из Курта Воннегута. Я слышал, как он читал это вслух, запятая в середине – это его голос».

Точка с запятой сильнее, чем запятая, она полезна при работе с большими объемами информации. Вот как Роберт Луис Стивенсон описывает приключенческую игру, в которой мальчишки носили дешевые жестяные фонарики – известные, как глаза быка – под полами пальто:

«Мы носили их на талии, пристегнутыми к ремню, а сверху, в этом была суровость игры, застегнутое наглухо пальто. Они испускали зловонный запах плавящейся жестянки; они никогда не горели нормально, зато всегда обжигали нам пальцы; пользы от них не было никакой; удовольствие сомнительное; и все-таки, мальчишка с глазом быка под пальто больше ни о чем не мечтал».

Скобки представляют собой рассказ в рассказе. Как заграждение в середине улицы, скобки заставляют читателя обогнуть их, чтобы продолжить путь. Выражения в скобках лучше делать короткими и (молись за нас, Св. Джон из Белушей³) остроумными.

Мой лучший друг Дон Фрай [Don Fry] пытался повторить подвиг Дон Кихота и исключить все тире. «Избегайте тире», - повторяет он так же часто, как Вильям Странк умоляет своих студентов: «Не нужно лишних слов». Крестовый поход Дона был инспирирован его наблюдением – с которым я согласен – что тире – это неотъемлемый знак писателя, который не постиг формальные правила – то есть я. Но у тире есть два великолепных свойства. Пара тире может выгодно подчеркнуть идею, которая спрятана в предложении. Тире ближе к концу подчеркнет кульминацию.

Эдвард Бернэйс [Edward Bernays] использует тире в обоих назначениях, описывая цели пропаганды:

«Мы гордимся, что уровень детской смертности подает – и это тоже следствие пропаганды.

Пропаганда повсюду вокруг нас, и она меняет нашу мысленную картину мира. Даже если эта картина чрезмерно пессимистичная – а это еще нужно доказать - такое мнение отражает тенденцию, которая существует».

У нас осталось двоеточие, и вот, что оно делает: оно вводит слово, фразу или предложение, как туш в пьесах Шекспира оглашает прибытие королевской процессии.

Вот еще из Воннегута:

«Меня часто просят дать совет молодым авторам, которые жаждут стать знаменитыми и сказочно богатыми. Вот лучшее, что я могу предложить:

Старайтесь изо всех сил выглядеть как собака-ищейка, и уверяйте всех, что вы работаете по двенадцать часов в день над шедевром. Предупреждение: все пропало, если вы улыбнетесь».

Когда речь идет о пунктуации, все писатели вырабатывают привычки, которые определяют их стиль. Мой стиль – убирать запятые и ставить точек больше, чем обычно. Я избегаю точки с запятой и скобки. Я переиспользую двоеточие. Я предпочитаю запятую тире, но иногда использую и его – ну, хотя бы, чтобы подразнить Дона Фрая.

---

Практикум

1. Заимейте хороший справочник по пунктуации.

2. Возьмите одну из своих старых статей и расставьте заново знаки препинания. Добавьте факультативных запятых, или, наоборот, уберите. Прочтите оба варианта вслух. Слышите ли Вы разницу?

3. В работе над следующей статьей, тщательно обдумайте, как быстро Вы хотите, чтобы продвигался читатель. Возможно, Вы хотите дать читателю общий план. Или Вы хотите, чтобы он потоптался на технических деталях. Расставляйте соответственно знаки препинания.

4. Когда обретете уверенность, используйте, забавы ради, все приемы. Не только пунктуацию, но и эллипсы, квадратные скобки, заглавные буквы. Вот, для вдохновения речь священника от Джеймса МакБрайда [James McBride], «Цвет воды»:

«Мы…[тишина]…знаем…сегодня….аах…мм…я сказал МЫЫЫ…знаем…ЧТО [тишина] аах…ГОСПОДИ [паства: Аминь!]…аах, СОШЕЛ…[Да! Аминь!] я сказал СОШ-Ш-ШЕЛ! [«Продолжайте!»] Он СОШЕЛ-И-ВЫВЕЛ НАРОД-ИЕРУ-САЛИМА-АМИНЬ!».

---

¹ Авторы авторитетной книги по стилистике английского языка «Элементы стиля» (The elements of style) (прим. пер.).

² Особенности английской пунктуации (прим. пер.).

³ Джон Белуши [John Belushi] - популярный комический актер 1970-х годов. Умер от передозировки наркотиков. Его брат Джим Белуши также киноактер (прим. пер.)."

Вечно торопящиеся читатели требуют коротких текстов. Редакторы хотят дать их. Только мы, авторы, мешаем им сделать это. Мы ощущаем потребность в сюжетных лидах. Мы любим повествование и пренебрегаем заумными таблицами. Мы – те, кто меряет свой успех количеством вырубленного леса.

По правде говоря, даже мы, репортеры, меняемся. Мы понимаем, что перу, которым был нацарапан «Гамлет», принадлежит еще пара сонетов. Даже величественный Институт Пойнтера [Poynter Institute], гнездо «убийц деревьев», провела первый семинар о «Как писать кратко». И запланировали еще один в этом году.

Весь 2003-й год я провел за изучением мастерства краткого письма и обнаружил ряд постулатов, которые, как я думаю теперь, относятся к области мифов. Пока мы не развеем их, наши длинные тексты будут слишком длинны, а наши короткие тексты — тоже слишком длинны.

Миф №1. Упрямые авторы виноваты в затягивании текстов

Неправильно. Вина лежит на редакторе. И вот почему: большинство редакторов пытаются «заделать» дыры в тексте. Они читают репортажи, выискивая, чего в них не хватает. «Мы знаем, что мэр думает об этом?», «Что случилось с девушками во время аварии?», «Как звали собаку?». В общем, такого рода вопросы помогают автору предвидеть нужды читателя. Авторы слушают эти вопросы и изменяют под них текст. Целью становится написать статью, которая отвечает на вопросы редактора. Репортер заводится и начиняет текст подробностями, ненужными читателю. Просто, чтобы удовлетворить вкус редактора. Уважаемый редактор — такой подход лишь удлиняет статью.

Миф №2. Краткое письмо занимает меньше времени

Доказательство этого тезиса идет еще от самого Паскаля, который извинялся перед читателем за длинное письмо, отметив, что у него не было времени на краткость. Краткая статья может занять столько же времени, сколько и длинная. Почему? Потому что репортер должен собрать достаточно информации, чтобы отсеять мелкие факты. Развенчание этого мифа очень важно, потому что это отделит тех, кто действительно помнит о читателе, от редакторов, которые требуют краткости из-за отсутствия необходимой информации.

Миф №3. Короткий текст занимает меньше места

Казалось бы, простая арифметика — меньше слов = меньше места. Но дальновидные редакторы понимают, что настоящий краткий текст высвобождает место для других элементов. Теперь статью можно дополнить большим снимком или наглядной графикой. Краткий текст можно набрать большим шрифтом или верстальщик выгодно обыграет «воздух» в материале. Все это может «съесть» столько же или даже больше места, что и длинный текст.

Миф №4. Короткое — враг длинного

Проблема американских газет не в обилии длинных, глубоко аналитических статей и расследований. Такие как раз встречаются редко. Настоящий враг и длинного, и короткого текстов — Средний текст. Типичная размеренная статейка занимает в среднем 15-25 дюймов (38-65 см) в длину? Большинство таких статей следует урезать на треть. Здесь опять, виноваты редакторы. Несмотря на их протесты против длиннот, они не ставят точные и хлесткие короткие материалы. Другими словами, редакторы вознаграждают длину, поэтому авторы пишут длинно. Меньше средних статей на полосе дадут развернуться выгодной комбинации коротких и длинных.

Миф №5. Короткое — враг хорошего

Короткое письмо совсем необязательно оканчивается тем, чего больше всего боялся Джордж Костанза [George Costanza]: сжатия. В лучшем варианте краткое письмо лучше высвечивает проблему. Оно начинается с чего-то хитроумного и неповторимого. Драгоценный «пупок» статьи находится в середине. Концовка врезается в память читателя.

Редакторы, которые помогают развеять эти мифы, достигнут уверенности автора-скептика, когда придет время объединить усилия в работе на благо читателя.

[Эта колонка в 20 дюймов занимает около 4 минут чтения].

Я когда-то прочитал в «USA Today» историю о юной серфингистке с Гавайев, которой акула откусила руку. Статья Джил Либер [Jill Lieber] начиналась так:

«Бетани Гамильтон [Bethany Hamilton] всегда была сострадательным ребенком. Но после того, как акула лишила чудесную серфингистку левой руки на Хэллоуин, ее сострадание стало глубже».

Главные слова этого лида «сострадательная» и «сострадание». Авторы часто используют прилагательные, образованные от абстрактных существительных, чтобы обрисовать характер. Какой-нибудь писатель говорит нам, что владелец магазина был «энергичный», что юрист выступал «увлеченно» в заключительном слове, или что школьницы были «популярны» среди сверстников. Некоторые прилагательные — такие как «бледный», «светловолосый» или «окрыленный» -помогают нам увидеть.

Однако прилагательные типа «популярный» и «сострадательный» передают только общий смысл и почти бесполезны при описании людей. Читатель, который встречает такие слова, молчаливо требует примеров, доказательств. Не надо просто говорить, мистер Писатель, что супердевушка-серфиргистка сострадательна. Покажите мне. И Джил Либер показывает:

Автор рассказывает, как с больничной постели Бетани Гамильтон «настаивает, заливаясь слезами», что тигровую акулу, весом в 1500 фунтов, которая на нее напала, «не надо наказывать». Позже девушка встречается со слепым психологом и предлагает ему положенную ей благотворительную помощь, чтобы «профинансировать операцию по восстановлению зрения».

«А в декабре, во время медиа-тура по Нью-Йорку Гамильтон растрогала еще больше сердец. Она внезапно сняла с себя лыжную куртку и отдала ее бездомной девочки, сидящей у входа в метро на Тайм Сквер. Оставаясь в одной майке, Гамильтон отменила веселый поход по магазинам и объявила, что у нее и так уже слишком много вещей».

Теперь я вижу. Что девочка действительно сострадательна.

Лучшие авторы создают живые картинки, которые раскрывают характеры людей, их желания, надежды и страхи. В статье для «New York Times» Изабель Вилкерсон [Isabel Wilkerson] описывает отчаянный страх матери за своих детей, но при этом избегает прилагательных типа «отчаянный» и «страшный». Вместо этого, она показывает нам женщину, собирающую детей в школу:
«Затем она опрыскивает их. Она встряхивает аэрозоль и распыляет им на пальто, головы и тонкие протянутые ручонки. Она опрыскивает их спереди и сзади перед дорогой в школу, чтобы защитить их от пуль, банд и сумасшедшего опасного мира. Это специальное церковное масло пахнет аптекой и дети закрывают глаза, пока она долго и настойчиво опрыскивает их, чтобы они вернулись в конце дня домой целыми и невредимыми».

Воссоздавая эту сцену, Вилкерсон вводит нас в мир этой семьи, предлагает нам проявить симпатию. Сценку сопровождает речь детей:

«Вот правила детей Анджелы Витикер, рассказанные за пластиковым обеденным столом:

-Не останавливаться поиграть, — говорит Вилли.
-Когда слышишь стрельбу, не стой — беги, — добавляет Николас.
-Потому что у пули нет глаз, — кричат оба мальчика.
-Она молится за нас каждый день, — закончил Вилли».

Автор «Maine Sunday Telegram» Барбара Волщ [Barbara Walsh] вводит нас в мир девочек-подростков, испытывающих давление со стороны школы и сверстников. История начинается с танцев в спортивном зале, где «пахнет духами с ароматом персика и арбуза, дешевым лосьоном, Тик-Таком с корицей и жвачкой». Группы девочек танцуют в плотных кружках, размахивая волосами и двигаясь в такт музыке.

-Обож-ж-жаю эту песню, — говорит Робин [Robin].

Робин указывает на большую группу из двадцати парней и девушек, кучкующихся возле ди-джея.

-Они популя-я-ярны, а мы — не-е-ет, — Робин перекрикивает музыку.

-Мы в середине, — добавляет Эрин [Erin]. — Нужно создать свою группу и танцевать.

-Но если ты танцуешь не с тем, кто популярен, это не круто, — говорит Робин. — Ты теряешь очки, — Робин опускает большой палец вниз.

Мой коллега Чип Сканлан [Chip Scanlan] мог бы спросить: «А о чем эта статья на самом деле?» Слова, которые я выбираю, ведут меня вверх по лестнице абстракции1: юношество, самосознание, давление сверстников, социальный статус, беспокойство, самовыражение, групповое сознание. Насколько для нас как читателей лучше увидеть и услышать эти мысли через действия интересных молоденьких девушек, со всеми характерными растягиваниями гласных, чем из поджатых губ пресыщенных социологов.

---

Практикум

1. Некоторые авторы обсуждают материал до тех пор, пока они не сформируют суть в одном предложении: «Мать солистки довлеет и чересчур контролирует». Они могут никогда не написать такого предложения в статье. Вместо этого, они осмысляют и воссоздают для читателя доказательства, которые привели их к такому выводу. Попробуйте воспользоваться таким методом.

2. Внимательно слушайте репортажи на радио. Обратите внимание на голоса героев. Какие черты раскрывает голос и речь? Как бы Вы предали это на письме?

3. Сядьте с блокнотом в людном месте: кафе, зал ожидания, стадион. Понаблюдайте за поведением других людей, их внешним видом, речью. Запишите описательные прилагательные, которые приходят в голову: несносный, влюбленный, заботливый, смущенный. Теперь запишите детали, которые привели Вас к такому заключению.

Как убедить читателя дочитать до конца? Мой коллега Дон Фрай [Don Fry] рассказывает такую притчу:

«Представьте, что Вы идете по узкой тропинке в глухом лесу. Вы прошли километр и увидели под ногами золотой. Вы подбираете монету и опускаете себе в карман. Вы проходите еще один километр — и находите еще одну монету. Что Вы сделаете? Пойдете дальше в лес, чтобы найти еще монеты?»

Подобно путнику в лесу, наш читатель делает предположения, что ждет его на пути чтения. «Принцип перевернутой пирамиды» учит читателя, что все важное сосредоточено в самом начале. А когда читатель имеет дело с хронологическим повествованием, он задается вопросом: «Что будет дальше?»

«Золотой монетой» может быть любой элемент в статье, который вознаграждает читателя за то, что он продвинулся так далеко. Хорошее начало статьи — это уже вознаграждение. Хотя продвинутые авторы знают: нужно приберечь «блестяшку» для концовки, как финальную награду, приглашение когда-нибудь вернуться к работам этого автора. Но что насчет пространства между началом и концом? Если не будет золотых монет для мотивации, читатель может уйти из нашего леса.

«Самое простое, что читатель может сделать, — говорит лауреат Пулитцеровской премии Майкл Гартнер [Michael Gartner] — бросить чтение».

Золотой монетой в истории может стать маленькая сценка: «Крупный самец антилопы пролезает под забором и мчится через степь, чеканя копытами шаг. „Теперь, один хороший прицел и…“, — бормочет ковбой».

Это может быть необычная подробность: «Молния…ее боится любой человек на лошади, застигнутый грозой в открытом поле. Многие ковбои погибли от удара молнии».

Это может быть меткая цитата: «Большинство настоящих ковбоев, которых я знаю, — говорит мистер Миллер [Miller], — уже некоторое время мертвы».

Эти три золотые монеты (сценка, подробность, цитата) встретились в награжденной статье о вымирающей культуре ковбоев, написанной великолепным Билом Бланделом [Bill Blundell] для газеты «The Wall Street Journal». Газета, которая относится серьезно к вознаграждению читателя, хотя иногда и не очень серьезно.

Наконец, я подхожу к моей любимой «золотой монете» всех времен — отрывок из статьи, написанной в 1984 году Питером Райнарсоном [Peter Rinearson] для газеты «The Seattle Times». «Золотой» появился в длинной статье из длинной серии публикаций о создании нового лайнера — Боинг 757. Параграф об инженерных системах, например, содержал бесконечное описание пассажирской двери: как пятьсот деталей «скреплялись 5900-стами заклепками».

Когда мой интерес к инженерии стал иссякать, я наткнулся на такой текст:

«После остановки в Монреале в прошлом сентябре, «757» полетел в Англию с пассажирами и официальной делегацией «Боинга» на борту.

Во время полета утка ударилась в стекло кабины пилота — что иногда случается.

«Обычно, это не проблема, — говорит Лес Бервен [Les Berven], второй пилот на рейсе, член Федерального Авиационного агентства. Единственное, что случилось: утка превратилась в желе и соскользнула со стекла».

Стекло не разбилось, но «Боинг» хорошо знал, что этого не могло произойти, потому что лобовое стекло прошло через серию «куриных тестов».

Боинг слегка тушуется при упоминании «куриных тестов» и указывает, что они необходимы по требованиям Федерального Авиационного агентства. Вот, как это происходит:

«Живой, двухкилограммовый цыпленок получает дозу анестезии и упаковывается в
тонкий пластиковый пакет, чтобы снизить аэродинамическое сопротивление. Упакованная птица помещается в пушку со сжатым воздухом.

Цыпленок выстреливается в лобовое стекло лайнера со скоростью 360 узлов, и стекло должно выдержать удар. Говорят, это очень «запачканный» тест.

Дюймовое стекло, из двух слоев пластика, не всегда остается неповрежденным. Но оно не должно треснуть. Тест проводят в разных условиях: стекло охлаждают жидким азотом, цыпленка выстреливают в центр стекла или ближе к краям. «Мы даем „Боингу“ выбор, — шутит Бервен. — Они могут использовать тушку весом в 4 фунта¹ на скорости 200 миль в час, или курицу в 200 фунтов² на скорости 4 мили в час».

Тот, кто прочел о «куриных тестах», по-новому думает об авиаперелетах и полковнике Сандерсе³.

Писатели и сценаристы знают цену драматических или комических всплесков в повествовании, а вот журналисты попадают в невыгодное положение. Их работа ориентирована на начало. Даже вдумчивый редактор, из лучших побуждений, допускает ошибку:

«Это отличная цитата», — говорит восхищенный редактор автору. «Давай передвинем ее наверх».

«Читатель многое почерпнет из этой истории. Давай передвинем ее наверх». И так до бесконечности.

Сдвигание хорошего материала в начало делает честь этому материалу, но разрушает статью. Результат — своего рода «приманка с обманом»⁴. Окрыленный читатель проглатывает 3-4 искусных абзаца, за которыми следуют токсичные отходы, оттесненные в конец.

---

Практикум

1. Обсудите с редактором концепцию «золотых монет». Вместе просмотрите некоторые Ваши материалы, пытаясь понять, не слишком ли они перегружены в начале. Ищете упущенную возможность создать более сбалансированный текст.

2. Помните о «золотых монетах», когда читаете книги или смотрите фильмы. Изучите композицию, обращая внимание на стратегическое размещения драматических и смешных моментов.

3. Возьмите черновик статьи, над которой работаете сейчас, и разметьте золотые монеты в Вашем тексте. Отметьте звездочкой элементы статьи, выполненные с особым блеском. Теперь подумайте, удачно ли они расположены или стоит их переставить.

4. Понаблюдайте, умеете ли Вы различать золотые монеты по ходу сбора материала. Если Вы слышите или видите хороший пример, отработайте его более тщательно, чтобы достичь максимального эффекта в статье.

---

¹ Около 2 кг.
² Около 90 кг.
³ Основатель сети ресторанов быстрого питания «KFC» - Жареный цыпленок из Кентукки.
⁴ От англ. bait and switch: техника стимулирования продаж, где покупателя завлекают ценой или скидками, а затем заставляют купить более дорогой товар (прим. пер.).

«Когда две или больше идей схожи, - пишет Диана Хэкер [Diana Hacker], - их легче схватить, если они выражены параллельной грамматической формой. Отдельные слова должны быть уравновешены отдельными словами, фразы - фразами, предложения - предложениями».

Этот эффект наиболее очевиден в речах великих ораторов, таких, как Мартин Лютер Кинг:

«Пусть свобода звучит с величественных холмов Нью Хэмпшира. Пусть свобода звучит с внушительных гор Нью-Йорка. Пусть свобода звучит с вознесшихся плато Аллегейни в Пенсильвании! Пусть свобода звучит со снежных вершин Роки в Колорадо!»

Обратите внимание, как доктор Кинг выстраивает крещендо из повторения слов и грамматической конструкции, в данном случае фраза с предлогом, где существительное обозначает гору, а прилагательное определяет его величественность.

«Используйте параллели везде, где это уместно», - писал Шеридан Бейкер [Sheridan Baker] в 1962 году. Цитируя Хемингуэя и Фрейда, он утверждал, что «равносильные мысли требуют параллельных конструкций».

Как раз после чтения Бейкера, я наткнулся на эссе одного из моих любимых английских авторов – Г. К. Честертона [G. K. Chesterton], он писал детективы и литературные эссе в начале XX века. Его несколько вычурный стиль подчеркивает параллельные структуры в предложениях и абзацах:

«Со своей палкой и своим ножом, со своими мелками и своей оберточной бумагой, я вышел к великим холмам».

Это предложение шагает по странице на ногах параллельных конструкций: четыре повтора «свой» и две пары, соединенные «и».

Он продолжает:

«Старые поэты предпочитали писать о великих людях, а не о великих холмах; но сидели они на великих холмах, чтобы писать. Они выдавали описаний Природы меньше, но, пользовались ею, пожалуй, гораздо больше».

Заметьте, параллельны не только «великие люди» и «великие холмы», но «меньше» и «гораздо больше».

Покойный Неэйл Постман [Neil Postman] однажды сказал, что проблемы общества нельзя устранить только с помощью информации. Он строил свою аргументацию на параллельных утверждениях:

«Если в мире есть голодающие – а они есть – это происходит не от недостатка информации. Если преступность процветает в подворотнях, это происходит не от недостатка информации. Если издеваются над детьми и избивают жен, здесь нет ничего общего с недостатком информации. Если не работают школы и не уважают демократические принципы, здесь также нет ничего общего с недостатком информации. Если нас одолевают эти напасти, это оттого, что не хватает чего-то другого».

Начиная каждое предложение с «если» и заканчивая четыре последовательных предложения «недостатком информации», Постман создает чеканный язык и убеждающий ритм.

Я вдруг начал видеть параллели повсюду. Вот отрывок из последнего романа Филиппа Рота [Philip Roth] «Заговор против Америки». В одном из его фирменных длинных предложений, Рот описывает жизнь рабочих-евреев в Америке 1940-х годов:

«Мужчины работали по пятьдесят, шестьдесят и даже семьдесят и больше часов в неделю; женщины работали все время; без помощи сберегающей силы техники, они стирали белье, гладили рубашки, штопали носки, меняли воротнички, пришивали пуговицы, проветривали от моли шерсть, полировали мебель, подметали и мыли полы, мыли окна, чистили раковины, краны, туалеты и плиты, пылесосили ковры, ухаживали за больными, покупали продукты, готовили еду, кормили родных, прибирали в шкафах, следили за покраской и мелким ремонтом, устраивали религиозные церемонии, платили по счетам и вели домовую книгу, и одновременно следили за здоровьем детей, их одеждой, опрятностью, питанием, учебой, поведением, днями рождения, дисциплиной и моралью».

В этом впечатляющем реестре работ, я насчитал 19 параллельных «стирали белье» фраз. Но что заставляет предложение звучать, так это эпизодические отклонения от образца, например, «чистили раковины, краны, туалеты и плиты». Тот же эффект в первой части предложения. Рот мог написать: «Мужчины работали по пятьдесят, шестьдесят, семьдесят часов в неделю», - идеально параллельный ряд определений. Вместо этого, он дает нам: «и даже семьдесят и больше». Нарушая образец, он делает акцент на последнем элементе.

Такое намеренное нарушение параллельности также добавляет мощи в концовку речи доктора Кинга:

«Пусть свобода звучит с причудливых вершин Калифорнии! (это соответствует модели)
Но это не все; пусть свобода звучит с горы Стоун в Джорджии!
Пусть свобода звучит с горы Лукаут в Теннеси!
Пусть свобода звучит со всех холмов и пригорков Миссисипи. С каждой стороны, пусть звучит свобода».

Когда Кинг направляет компас свободы в сторону расистского Юга, он меняет модель. Обобщенная топография Америки сменяется местностями, явно ассоциирующимися с расизмом: гора Стоун и гора Лукаут. Последняя вариация покрывает не просто выдающиеся горы, а каждый дюйм Миссисипи.

Каждый писатель может упустить параллельность из вида. Результат для читателя сравним с выбоиной на скоростном шоссе. Тряхнуть может сильно.

Что, если бы создатели Супермена сказали бы нам: Человек из Стали защищает правду, справедливость и еще много американских ценностей? Что, если бы Святой Павел учил нас: три главные добродетели суть вера, надежда и приверженность благим целям? Что, если бы Авраам Линкольн написал бы о правительстве: людей, для людей и целой нации, включая красные и синие штаты? Эти нарушения параллельности напоминают нам о строгой симметрии оригиналов.

---

Практикум

1. Проанализируйте некоторые из Ваших последних статей, помня о параллелизме. Найдите примеры, где Вы использовали параллельные структуры. Попадаются ли в тексте «выбоины» - выпадения из параллельной структуры, которые могут сбить читателя?

2. Помня о новом приеме, начните примечать параллелизмы в романах, документальной прозе и журналистике. Когда найдете примеры, отмечайте их карандашом. Обсудите эффекты параллельных структур. Начните с примера из Филиппа Рота, приведенного выше.

3. Для развлечения, возьмите слоганы или поговорки с параллельной структурой и перепишите последнюю часть. К примеру, Джон, Пол, Джордж и барабанщик, который носил очки-велосипеды¹.

---

¹ Имена четверки «Биттлз». Последний в списке - Ринго Старр (прим. пер.).